Когда он, обойдя весь ряд ораторов, воротился к тому месту, где слушал старого энтузиаста стенографии (его место занял теперь евангелист, дородный краснолицый субъект ученого вида), было уже почти темно, и он начинал подумывать о чае. Выйдя из парка, он пошел по Оксфорд-стрит. Все кафе, мимо которых он проходил, были переполнены. Люди ели и пили чуть не на коленях друг у друга. А у кино уже стояли очереди. «Если они не бездомные, почему они не идут домой?» — подумал Тарджис. Ему до тошноты надоели люди, весь этот калейдоскоп лиц. Он уже впал в несколько минорное настроение, когда наконец нашлось местечко в чайной, сразу за углом Оксфорд-стрит. Это было одно из тех убогих заведений, где чай и кофе наливают из высоких металлических урн или колонок с кранами, стоящих на прилавке. Прислуживала одна-единственная грязнуха-служанка, за первым столиком сидела компания шоферов такси, а в глубине комнаты — три итальянца. Чай был невкусен, и стоило это на четыре с половиной пенса дороже, чем рассчитывал Тарджис. Когда он снова вышел на улицу, моросил дождь, стало сыро и холодно. Хвосты у касс чудовищно выросли. Легко было угадать, что в этот вечер все дешевые места в кино будут заняты.
Он пересек Оксфорд-стрит и, не думая о том, куда идет, шел по направлению к северной части Лондона. На одной из улиц он увидел множество людей, все больше женщин, которые торопливо поднимались по освещенной лестнице какого-то дома. Объявление внизу гласило, что сегодня здесь, в зале Лондонского кружка возвышенной мысли, мистер Франк Дэддс из Лос-Анджелеса прочтет доклад. Вход свободный. Тарджис остановился на лестнице, спасаясь от дождика, моросившего все сильнее, и раздумывал, войти ему в дом или идти дальше. Он иной раз по воскресеньям посещал разные молитвенные собрания и митинги, отчасти от нечего делать, отчасти же потому, что всегда надеялся завязать здесь знакомство с какой-нибудь девушкой, попросив у нее для начала молитвенник или программу. Но на собраниях кружка возвышенной мысли ему до сих пор бывать не приходилось. Он никогда о нем и не слыхал.
В то время как он стоял и раздумывал, его заметила суетившаяся у входа немолодая толстая дама в меховом пальто.
— Войдите. Мы всем рады, — сказала она. Тарджис стряхнул с пальто дождевые капли и, тиская в руках шляпу, от смущения широко разинув рот, неуклюже вошел в зал. Здесь, раньше чем он успел оглядеться и высмотреть себе свободный стул рядом с какой-нибудь милой девушкой, им завладел назойливый человечек, который непременно желал выбрать ему место. В зале было всего человек пять мужчин, зато женщин — две, а то и три сотни, все больше пожилых и совсем неинтересных. Указанный Тарджису неудобный плетеный стул находился как раз между двумя наименее интересными посетительницами. На эстраде две седые стриженые дамы с напряженным выражением лица, какое бывает у человека, когда он силится что-то проглотить, играли одна на скрипке, другая — на рояле. Игра продолжалась минут десять, и Тарджис уже жалел, что пришел сюда, хотя здесь было тепло, его не поливал дождь и все это не стоило ему ни гроша.
Затем пожилая женщина в меховом пальто, заговорившая с ним у входа, взошла на эстраду и объявила, что собрание начнется с пения гимна. Это не был один из общеизвестных гимнов, и, по-видимому, никто из собравшихся не знал мотива. Даже скрипачке он давался с трудом. Наконец пение кончилось, но все продолжали стоять. Женщина в меховом пальто сказала:
— Мы веруем в здоровье, ибо оно есть божественный дар. Тело человека — его священный храм.
И все присутствующие (кроме Тарджиса), читая по бумажкам, которые они держали в руках, повторили за ней: «Мы веруем в здоровье, ибо оно — божественный дар. Тело человека — его священный храм». Некоторым (как заметил Тарджис) трудновато было утверждать это, так как им мешали приступы кашля, но они старались изо всех сил. Потом следовало перечисление всего, во что они веруют: в божественную любовь и силу, в истину, в единство всей вселенной. После этого все уселись на места и минуту-другую молчали, так что вселенная имела время уяснить себе их отношение к ней. Тарджис был несколько ошарашен и не в своей тарелке, потому что сидеть было очень неудобно и зябли ноги.