Чего еще могла желать девушка? Родственники и друзья из провинции, побывав в Бэрпенфилдском клубе, невольно задавали себе этот вопрос. На него можно было бы ответить следующее: у большинства девушек в этом раю было еще только одно-единственное желание — уйти отсюда. Странное дело! Девушек все поздравляли с тем, что им удалось попасть в Бэрпенфилд, — но в Бэрпенфилде еще искреннее поздравляли тех, кто наконец покидал его. Все время, пока они жили тут, они брюзжали, совершенно не учитывая великих преимуществ жизни в таком месте. Те девушки, что жили здесь много лет и успели превратиться в седеющих старух, больше ни на что не жаловались и даже в разговорах с другими хвалили эти великие преимущества. Но на их лицах застыло выражение покорности судьбе.
В чем же тут было дело? Прежде всего — в атмосфере, «казенной» и потому довольно-таки гнетущей. Вид длинных, вымощенных плитками коридоров не веселил девушек, когда они возвращались вечером с работы усталые, раздраженные, с головной болью. Пища была однообразна, в столовой слишком шумно. Если вы не уходили вечером из дому, вам предстояло провести этот вечер либо в клетушке-спальне, либо в «комнате отдыха», которой обычно завладевала шумная компания молодых (по мнению мисс Мэтфилд, «невыносимых нахалок»), либо в гостиной, где царила жуткая тишина. Притом мисс Тэттерсби (или, как ее за глаза называли, Тэттерс) всех терроризировала. Она давно пришла к здравому убеждению, что резкий сарказм — лучшее оружие, и широко им пользовалась. Гнет его и бичующая сила чувствовались даже в объявлениях, которые она любила развешивать повсюду: «Разве так уж необходимо жилицам, обедающим в первой смене, чуть не до ночи засиживаться в столовой?», «Некоторые жилицы, по-видимому, забывают, что наш штат имеет и другие обязанности, кроме…», «Следует снова напомнить жилицам, что стирка чулок в ванных комнатах…» и так далее. Таков был стиль этих объявлений, но он в конце концов был лишь слабым подобием ее манеры разговаривать, и некоторые из девушек, замешанные в каком-нибудь сложном и запутанном конфликте из-за пары чулок или чего-нибудь в этом роде, предпочитали давать показания письменно, оставляя записочки для мисс Тэттерсби в ее кабинете (в те часы, когда они заведомо знали, что ее там нет). Многие девушки после небольшой схватки с Тэттерс, дамой огромного роста, костлявой и с пронзительным взором, похожей на какую-нибудь прокисшую знаменитость времен королевы Виктории, только плечами пожимали, когда в конторе на них налетал разъяренный начальник. Хладнокровная самоуверенность и смелость, подмеченная уже нами у мисс Мэтфилд, тоже, вероятно, была следствием неоднократных стычек с мисс Тэттерсби.
Но для мисс Мэтфилд (которая, расставшись с мисс Морисон, поднималась сейчас к себе наверх и мысленно проклинала Бэрпенфилд) ненавистнее всего в этом доме было присутствие других девушек, с которыми ей приходилось жить общей жизнью. Их было слишком много, и существование их являлось убийственной пародией на ее собственное. Мысль, что стороннему наблюдателю жизнь ее должна казаться совершенно такой же, как у них, порой бесила, порой удручала ее, потому что она чувствовала, что на самом деле она совсем не такая, как они, что она гораздо выше их, значительнее и ярче. На тех же, чья жизнь сложилась совсем иначе, чем у нее, она злилась еще больше. В клубе были и молоденькие девушки, розовощекие, жизнерадостные. Многие были уже обручены (с безнадежными молодыми идиотами!), другие в ожидании этого веселились, делали одну глупость за другой, а обожающие их папаши щедрой рукой каждый месяц выписывали чеки. Были тут и жилицы постарше мисс Мэтфилд, старые девы, в возрасте от тридцати до сорока с небольшим, поседевшие и высохшие за пишущей машинкой и телефоном. Они вязали, вели между собой бесконечные беседы о скучно проведенных праздниках, вступали в религиозные секты, тихо сходили сума, и жизнь их оскудела до той степени, когда высшим интересом становится способ стирки чулок. Некоторые из этих женщин производили просто угнетающее впечатление. Одни слонялись по коридорам с чайником в руках, и, казалось, им, кроме кипятка, ничего больше на свете не надо. Другие отличались какой-то чрезмерной, наигранной бодростью, взвинченной веселостью, щеголяли вымученно-вульгарным жаргоном, тайком наедались аспирина. Такие несчастные старухи производили еще более тягостное впечатление, это был предел безнадежности. По временам, когда ее одолевали усталость и скука, мисс Мэтфилд смотрела на этих женщин со страхом, словно заглядывая в собственное будущее, и, убежав к себе в комнату, принималась строить самые фантастические и отчаянные планы, которые она никогда не пробовала привести в исполнение. А время шло, убегали незаметно дни — и ничего не менялось. Скоро ей стукнет тридцать. Тридцать лет! Нет, что ни говори, а жизнь — гнусная штука.