Внизу прозвенел гонг. Он еще звенел, когда в дверь просунулась чья-то голова.
— Ты дома, Мэтти? Так пойдем вниз. У меня новости! Очень интересные!
Голова эта, украшенная пышной копной светлых волос, роговыми очками, вздернутым носом в веснушках и широким забавным ртом, принадлежала Эвелине Энсделл, которая вот уж два года занимала комнату рядом с мисс Мэтфилд и была одной из ее весьма немногочисленных закадычных приятельниц. Она была моложе мисс Мэтфилд. Взбалмошная, неряшливая, ветреная, она отличалась множеством мелких недостатков, но они искупались двумя большими достоинствами: Эвелина была девушка добрая и очень занятная.
Они вместе сошли в столовую, и им удалось захватить маленький столик на двоих. Здесь, среди гама и болтовни, сопровождавших уничтожение тушеной баранины со сливами под белым соусом, мисс Энсделл, захлебываясь, изложила свои новости целым потоком восклицаний.
— Я едва жива! — начала она драматически. — Право, едва дышу! Я говорила по телефону с родителями как бешеная полтора часа подряд. Что, я не охрипла? Честное слово, я все время орала изо всех сил в телефонную трубку.
В этом пока еще для мисс Мэтфилд не было ничего нового. О родителях Эвелины ей было известно все. Странная то была чета, и они развелись вот уже четыре или пять лет тому назад. Миссис Энсделл кочевала в провинции, время от времени пробуя свои силы то на одном, то на другом поприще, а майор Энсделл (который уже в армии не служил и был представителем какой-то никому не известной государственной организации) кочевал по всему свету, месяцами бесследно пропадая где-то. Время от времени муж и жена появлялись в Лондоне и в Бэрпенфилде, и, по странному стечению обстоятельств, их наезды в Лондон часто совпадали. Тогда Эвелине приходилось отчаянно изощряться в хитростях, чтобы не дать им встретиться у нее. Сама Эвелина, которой родители некогда перебрасывались, как мячиком, не становилась ни на чью сторону — разве только в каких-нибудь мелочных размолвках — и соблюдала благожелательный нейтралитет, не хуже старого и опытного третейского судьи. Положение осложнялось тем, что все трое — отец, мать и дочь — отличались некоторой эксцентричностью. Все это вначале приводило в полное недоумение мисс Мэтфилд, родители которой обожали друг друга со скучной старческой сентиментальностью и, уж во всяком случае, были слишком занятые и слишком здравомыслящие люди, чтобы поднимать такую кутерьму и пускаться в странствия, подобно родителям Эвелины. Но теперь в рассказах Эвелины уже не было ничего нового и любопытного, и мисс Мэтфилд спокойно готовилась выслушать очередную главу скандальной семейной хроники Энсделлов.
— Началось все с маминого письма, которое я сегодня получила, — взволнованно рассказывала мисс Энсделл. — Милочка, совершенно сумасшедшее письмо! Суть в том, что мама вздумала открыть лавку, торговать старинными вещами. Я забыла, как называется это место… Лавка у мамы уже есть, и помещение чудесное, под потолком дубовые балки, окна стрельчатые, и все в таком роде, а перед лавкой каждую минуту останавливаются автомобили богачей. Это не такая уж сумасбродная затея, как кажется, потому что мама и в самом деле знает толк в старинных вещах, вышивках и всем прочем и уговорит кого угодно купить что угодно. Теперь она хочет, чтобы я жила с нею и помогала ей в лавке.