Но еще раньше, чем она успела доехать до конторы, настроение ее совершенно изменилось. Ничего в этом нет возмутительного. Все хорошо и естественно. Нормен Бертли вполне приличный молодой человек, она ему нравится, он восхищается ею, а быть может, даже влюблен. И она имеет полное право радоваться встрече с ним, встрече с кем угодно — все лучше, чем ходить в театр с девицами из общежития, которые покупают последние места в партере и приносят с собою бутерброды. Автобус № 13, грохоча в легком тумане, как будто соглашался с нею, намекал, что она слишком горда, и заявлял, что он лично, как и подобает представителю здорового духом простонародья, берет от жизни все, что может. На улицах Сити тоже стоял легкий туман, начиналось сырое желтое утро. В конторе первые два часа все безбожно зевали и раздражались из-за каждого пустяка. Такое уж было утро. Во второй половине дня стало немного уютнее, но очень скучно, и время тянулось медленно, плелось к половине шестого, как оглушенный ударом слон. У мисс Мэтфилд работы оказалось немного: мистера Голспи целый день не было в конторе, а он-то всегда и заваливал ее работой. Мистер Дэрсингем, красневший и потевший от смущения, когда мисс Мэтфилд холодно смотрела на него и с какой-то иронической покорностью ожидала каждой следующей вымученной фразы, предпочитал диктовать свои письма маленькой Поппи Селлерс, которая, как он справедливо предполагал, считала его большим человеком и настоящим джентльменом. Единственным развлечением за весь день был момент, когда бедный мистер Смит, воротившись из банка, с важным и суетливым видом пытался пересказать им забавный анекдот, слышанный им, и никак не мог вспомнить самого главного. Трогательный старик этот мистер Смит! Потом опять тянулись бесконечные пустые часы, и желтые пряди тумана словно заползали в душу. Но зато сегодня удалось рано уйти из конторы, а в Бэрпенфилде, переодеваясь к обеду, она хорошо вымылась в ванной, извела целые тонны горячей воды.
Когда ей сказали, что мистер Бертли дожидается внизу, она была уже совсем одета. В коридоре столкнулась с Керси, одной из тех нудных старух, которые вечно бродили с чайниками. Бедняжка относилась ко всем благожелательно, но у нее была отвратительная привычка говорить вещи, которые действовали удручающе.
— Алло, Мэтфилд, — протянула она. — Идете куда-нибудь? Вот это правильно. Надо же иной раз повеселиться, не так ли? Отлично делаете, милочка.
Керси говорила это неизменно всякий раз, когда видела, что мисс Мэтфилд приодета и собирается уходить. Если же она встречала ее в домашнем платье, у нее была наготове другая фраза: «Сегодня сидите дома, да, Мэтфилд? Я так и подумала. Что же, нельзя развлекаться каждый вечер, не так ли, милочка?» И мисс Мэтфилд уходила, оставляя в коридоре, уныло сгорбившуюся Керси с ее чайником. Выходила ли она куда-нибудь в этот вечер или оставалась дома, все равно, — старуха успевала испортить ей настроение. Словно ее собственное жуткое будущее говорило с нею устами этой несчастной.
Нормен Бертли ожидал ее в комнате отдыха. Он казался здесь очень высоким, неуклюжим и, видимо, чувствовал себя неловко. У камина собралась обычная компания — две-три веселые разбитные девчонки, а среди них томно восседала Ингльтон-Додд. Ингльтон-Додд была полная дама лет сорока, с гладко зачесанными волосами, странным, очень белым лицом и мужским басом, в простом строгом платье полумужского покроя. Говорили, что она богаче всех в общежитии, и у нее был собственный маленький автомобиль, очень хороший, о котором она постоянно говорила. Когда вошла мисс Мэтфилд, она рассказывала что-то не то о нем, не то о каком-то другом автомобиле.
— Это оказался настоящий идиот, — говорила она своим густым басом. — Я велела ему осмотреть магнето. «Отрегулируйте магнето, — говорю я ему, — и все будет в порядке. Прежде всего почистите немного вот эти места». И что вы думаете? Он вынул магнето и стоит и смотрит на него как баран на новые ворота.