Никто не произнес ни слова, хотя в машине были люди, много узлов, много незнакомых, даже дети. Сэги издал шипенье, как когда-то в плену, и Балинт нехотя, как человек уже старый для такой романтики, прошипел в ответ. Забросил бланкин чемодан. Девушка обняла его и поцеловала. Он помог ей подняться в машину. В свете фар еще раз увидел ее фигурку, волос под шапкой не разглядеть, теперь она больше не плакала. Сэги усадил ее рядом с собой, у него хватило порядочности повременить, не начать тут же пересчитывать деньги, зажатые в кулачке Бланки. Балинту она вновь показалась маленьким солдатиком, но уже без прежней ярости и азарта, невыразимо печальным, и при нем уже не было ружья.
В тот вечер все выглядело особенно неправдоподобным. Пали вернулся рано, начал выкладывать самые свежие новости, но я не слышала, что он говорил. Как только я узнала, что к нам заходил Балинт, то, помимо судьбы Бланки, не могла уже думать ни о чем другом, лишь о нем и о себе самой; почувствовав его близость, я вновь очутилась в кругу, который его жизнь образовала вокруг моей и в котором ничего не изменилось от того, что один из нас какое-то время пробыл в плену и порвал с другим, а другой случайно вышел замуж и родил ребенка. Но не только я была захвачена такими мыслями. Родители мои тоже слабо реагировали на вести, принесенные Пали, я знала, что и они думают о Бланке, о Балинте и о самих себе, да еще об улице Каталин. Ни один из нас не обмолвился об этом ни звуком, но почувствовали это все; Пали все еще ораторствовал, бедняга так раздражал меня, что я вышла из комнаты в столовую и начала расчесывать бахрому ковра, лишь бы не оставаться с ним рядом.
Мне кажется, Пали значительно скорее догадался о том, последствия чего мы выяснили гораздо позже, – какой бесплодной оказалась попытка этого корректного сожительства, то есть нашего брака. По-настоящему мы так и не приняли Пали, и это было тем печальнее, что был он человеком порядочным, характера твердого, любил моих родителей, как и они его, любил меня, как, собственно, s я в определенном смысле любила его. Но за все годы нашего брака мы так и не сумели чего-то объяснить ему, да и сами не проявили интереса к чему-то, что было для него важно.
В тот вечер ему вскоре опять пришлось почувствовать как и много раз прежде, что мы снова оставляем его в стороне. Я не могла ничем помочь ему, ведь даже друг с другом мы не осмеливались говорить о том, что занимало нас всех в ту минуту, – о Бланке, которая скрывается где-то на квартире и которую теперь явно постигнет наказание или о неожиданном появлении Балинта, после чего никто уже не мог отрицать, насколько бесчеловечной и невероятной была для всех нас жизнь без него. Отец побледнел и пал духом. Я точно знала, что с того момента, как он указал Бланке на дверь, он действительно не разговаривал с нею больше, но знала и другое – он так и не оправился от воспоминания о том несчастном дне. Я давно уже пережила горькое чувство, которое испытывала первое время думая о Бланке, а потом ее поступок оказался для меня даже кстати, я долгое время утешалась тем, что, если бы Бланка, именно Бланка не навлекла на него беду, Балинт обязательно вернулся бы ко мне. Вскоре мы снова стали с ней встречаться, Бланка вызывала меня из школы, ждала после работы, но частенько околачивалась и вокруг нашего дома, надеясь увидеть отца. Мать разговаривала с нею каждые два-три дня, на первых порах мы собирались в кафе, а когда она впоследствии получила квартиру, то у нее дома, – хотя первое время я и попрекала ее, – нечего, мол хвастать полученной вне очереди новой квартирой, это небось плата за голову Балинта. Я много раз доводила ее до слез, и все-таки она радовалась нашим встречам; когда мы заходили к ней вместе с Пали, она была особенно деликатна и, обращаясь к моему мужу, вела себя столь же почтительно, словно Дама с Камелиями.