— «Ваше превосходительство», наверно, — заметил про себя Удрис.
— «…спешу отправить эти бумаги с оказией, ибо не знаю, когда представится другой случай. Акции уральских заводов мной куплены у второстепенных держателей, которые…» — с трудом подбирая слова, продолжал Талиб.
Но Удрису все было понятно. Он делал какие-то пометки для себя, просил повторить то или иное слово, особенно названия. Чаще это были фамилии: Рембрандт, Брюллов, Ренуар, Ван-Гог.
— Это художники, — ответил Ян Карлович на немой вопрос Талиба. — Художники, картины которых скупает тот, кто пишет письмо. Он скупает акции старых предприятий в надежде на то, что вернется капитализм и их можно будет продать. Но поскольку он не вполне верит в это, то скупает картины, драгоценные камни, золото, фарфор.
— А кто этот человек? — спросил Талиб.
— Персидский подданный Али Аббас-оглы, — сказал Удрис. — Мы подозревали его в шпионаже, а он просто спекулянт, наживается на трудностях. Дальше можно не переводить. Все ясно.
Но Талибу и самому было интересно, да и Лера к тому же попросила:
— Переводи. Ты очень хорошо п-переводишь.
Талиб продолжал. В письме были сведения о ценах на предметы искусства, поручения к разным людям и указания, кому следует дать взятку и какую именно. «Господину генералу Виккерсу прошу передать клинок местной работы, который вполне можно выдать за дамасский, если стереть клеймо, поставленное не в меру честолюбивым автором. Супруге господина Милмана можно подарить одну из маленьких икон…» — писал неведомый Талибу персидский подданный Али Аббас-оглы.
— А что вы с ним будете делать? — спросил Талиб.
— Ничего, — ответил Удрис. — Ценности конфискуем, если он еще не успел сплавить, а самого вышлем на все четыре капиталистические стороны.
— Если клинок найдете, можно мне будет его посмотреть? — не очень уверенно попросил Талиб.
— Если найдем, можем и показать, — сказал Удрис. — Ты ведь нам помог отчасти. Только зачем тебе?
Талиб не знал, как ответить. Не хотелось рассказывать о том, что отец когда-то сделал настоящий дамасский клинок и даже написал на нем «Дамаск», хотя ковал его в Ташкенте.
— У него отец тоже клинки д-делает, — к неудовольствию Талиба, вмешалась Лера. — Он, наверно, д-думает, а вдруг отец…
— Как зовут твоего отца? — спросил Удрис.
— Мастер Саттар, — неохотно ответил Талиб.
— Хорошо, посмотрим. А теперь, ребята, идите. Время дорого.
Удрис вышел с ними к подъезду и, поблагодарив обоих за помощь, велел заходить денька через два.
— А как насчет Мухина? — напомнил Талиб о цели своего прихода.
Ян Карлович ужасно смутился и стал просить извинения, что совсем об этом забыл.
— Завтра узнаю, — сказал он. — Обязательно все узнаю. Если Мухин приехал, немедленно сообщу. Дайка адрес твой запишу.
Солнце перевалило за полдень, небо было ясное, стало еще теплее, чем было два часа назад.
— Есть х-хочется, — сказала Лера.
— И мне, — кивнул Талиб.
— Знаешь, Толя, у тебя все в жизни будет хорошо.
— Почему? — спросил Талиб.
— Потому что ты — удивительный! — совсем не заикаясь, сказала Лера.
Талиб лукаво посмотрел на нее.
— К-к-к-кто? — спросил он.
На этот раз кабинет Яна Карловича показался Талибу маленьким и тесным. Кроме того, несмотря на ясный полдень, здесь царил полумрак. У окна, засунув руки в карманы морского бушлата, стоял человек невероятной вышины и к тому же очень широкий в плечах.
— Иван Мухин. — Он протянул Талибу руку и сделал шаг навстречу.
В кабинете сразу стало светлее, и Талиб увидел лицо, какое только и могло быть у такого великана. Нос, рот, брови и глаза — все было крупное, словно сделанное по заказу к росту этого человека. И голос у него был басовитый и уверенный.
— Как там Федор Егорыч наш? — спросил Мухин. — Все кашляет? Ему бы в деревне жить, как говорится, зеленая трава, синяя вода и белые гуси… Курит? Я же говорил ему, от этого весь вред. От царизма и от курева…
Талиб как мог рассказал о Пшеницыне, о том, как познакомился с ним и как тот помог ему.
Оказалось, что Мухин — рабочий-стеклодув из небольшого городка — вместе с Пшеницыным был на каторге. Именно Федор рассказал молодому рабочему парню, осужденному за покушение на полицмейстера, о трудах Маркса и Ленина, о роли пролетариата, об идеях коммунизма.
— Это Федор Егорович мне ума вложил, объяснил, что главное — организация и система! — басил Мухин. — В каждом деле организация — главное. Вот возьми меня…