Лидия Сергеевна тихонько заплакала.
Мы обнялись, объединенные общей болью и общей любовью к тому, кто лежал сейчас там, наверху, в маленькой комнатушке за второй дверью направо по коридору, неподвижный и бледный, затерянный между мирами.
12.
Недавно начался очередной день. За стеной орал телевизор: отец слушал новости, выйдя из гостиной в кухню, и потому вместе с ним все эти обычные мрачные новости слушали даже соседи. Заполошный ор репортеров не добавлял аппетита, но я старательно пыталась заставить себя съесть остывшую яичницу: голодные обмороки посетителей в больнице не нужны.
В сознание, впервые за чуть ли не несколько лет, из каких-то более глубинных пластов психики настойчиво лезло стихо. Что-то по мотивам Земфиры и Флер. Лезло, да все никак не могло оформиться. Мучительные затяжные роды.
Стань моим смыслом, я без тебя пуста... знаешь, моей огромной слепой любви хватит и нам, и Вселенной, и через край... держи мою руку и больше не отпускай...
-... сообщили, что в Первой городской больнице скончался, не приходя в сознание, один из студентов, две недели назад пострадавших от загадочного отравления неизвестным веществом в лаборатории физического факультета государственного университета. Подробности пока уточняем.
Голос дикторши был профессионально бесстрастен. А у меня внутри что-то оборвалось и с оглушительным грохотом разбилось на мельчайшие осколки.
Не разбирая дороги и не слыша удивленно-рассерженных криков отца, чуть ли не на ходу шнуруя кеды, я помчалась в больницу. Лил не по-майски холодный дождь, но я едва ли его замечала. Нет, нет, нет, нет! В ушах гремели барабаны - это стучало мое сердце.
Неужели ЕГО сердце прекратило стучать???...
Влетев в больничный корпус, я сбавила темп. Мне стало дурно. Я присела на стул в широком сумрачном коридоре, где мимо меня проходили, прохрамывали, пробегали люди в белых халатах и домашних небрежных одеяниях. Я просидела, наверное, несколько минут, или секунд, или часов... пока не ощутила в себе силы подняться и продолжить путь.
Второй этаж. По коридору вторые двери справа. Одиночная палата.
Я подошла к белой двери и открыла ее дрожащей рукой, ощущая, что вот-вот потеряю сознание.
На белоснежной постели лежит Макс. Бледный, изможденный. Но живой. Живой!!! Волосы тусклым шелком по подушке. Приборы издают свои мерные звуки.
Живой!!!
Я с разбегу плюхнулась на колени прямо на пол у его кровати. Схватила обеими руками узкую холодную ладонь. По щекам текли слезы, а с губ сами собою начали срываться слова.
Много не нужно. Просто живи. Живи!
Держи мою руку и больше не отпускай!
Знаешь, моей огромной слепой любви
Хватит и нам, и Вселенной, и через край.
Стань моим смыслом! Я без тебя пуста!
Будь моим Солнцем! Стану твоей Луной.
Больше не властна вселенская чернота.
Только останься. Просто побудь со мной...
Мне показалось, что тонкие пальцы шевельнулись в моих ладонях. Я взглянула Максу в лицо.
Светло-карие глаза, окруженные глубокими тенями, смотрели на меня.
- Ты здесь, - прошептал он еле слышно и чуть улыбнулся. - Опять ты. Аня...
"... более никто, кроме него, так не называл ее по имени... "
13.
Блуза с корсетным лифом - это, конечно, не слишком удобно, но, черт, красиво! Да и неудобство это полезное: заставляет держать благородную осанку.
Кручусь перед зеркалом. Черная блуза с гипюровыми рукавами, кожаная юбочка немного выше колен. В глубоком вырезе декольте - серебристое с чернением колье из роз и вензелей, среди которых поблескивают лиловые стразы - в тон волос. Хочется верить, что в теплом пальто я не околею по дороге от холода в этих кружевах. Немного вычурно для концерта старинной органной музыки, но вроде, еще в границах приличий. В конце концов, не все же Лорду Ленскому все внимание публики с исполнителя на себя перетягивать, пусть и со мною поделится.
Надеюсь, Лорду Ленскому мой наряд понравится.
Интересно, зачем он настоял зайти за мной домой, а не встретиться, как обычно, в какой-то удобной обоим точке?
Мы с Максом уже почти полгода вместе. С начала мая, пожалуй. Вообще, трудно сказать... Скажем так, после его пробуждения в палате интенсивной терапии мы, по сути, не расставались.
Он шел на поправку, а я убеждалась, что ничегошеньки я не сочинила, и именно в этого человека я умудрилась так внезапно втрескаться. Макс оказался очень интересным, глубоко чувствующим, вселенски эрудированным и отчаянно творческим человечищем. А еще романтиком и мечтателем. А еще (иногда) - той еще занудой и занозой, ага. Я готовилась к экзаменам в его палате - его еще держали в больнице, и предстояло ему сдавать по первому талону, но он предложил готовиться к экзам вместе - мол, мне же потом все равно учить, а сейчас делать нечего, и вместе веселее, да и эффективнее. Да и, говорит, вместе побудем... хорошо с тобой даже билеты зубрить, говорит. Да уж, как он меня муштровал - животных в цирке так не дрессируют, Гринпис не позволит. Но сессию я сдала на повышенную стипендию. Он в итоге тоже.