— Нет уж. Дудки! — сказал Хале. — И так-то опоздали. Идем.
— Глянь, — сказал Ирмэ, — пожар.
На небе, далеко за местечком, в поле, стояло большое зарево. Оно медленно шло вверх, суживаясь и округляясь.
— Ну, что же, беги, вдарь в колокол, — сказал Хаче. — Чего стал?
Ирмэ и сам-то видел, что маху дал: всходила луна.
— Какой-то ты стал, Цыган, колючий — сказал он. — Вроде ежа. С чего бы?
— С картохи, — буркнул Хаче.
Они вышли на реку. Дом Герша стоял у самой воды. Высокий, темный, нежилой. Не дом — воронье гнездо.
— Ни д-души, — сказал Алтер.
— Понятное дело, — сказал Хаче. — Прождал битый час, и ушел. Чего ему тут зря торчать? Не в гости пришел.
— Ты, Цыган, не скули, — угрюмо сказал Ирмэ.
— А что?
— А то.
В это время чей-то тихий голос сказал из темноты:
— Вы, ребята?
— Дядя Лейбе! — обрадовался Ирмэ. И виновато добавил: — А ведь мы того-то человека не нашли.
— Еще бы, — сказал Лейбе. — Он теперь верст за сто, пожалуй, от Рядов чешет. Поди-ка, поищи.
— Уехал?
— Уехал, — сказал Лейбе. — Уж я и не знал, как вам сказать, чтоб зря к Красновскому не лезли. Заходил я к тебе, рыжий, да не застал.
— Меер говорил, что вы были.
— Узнал? — удивился Лейбе.
— Он по голосу всякого узнает, — сказал Ирмэ.
— Это кто с вами еще? — вдруг спросил Лейбе.
— Это я, А-Алтер.
— А-а-а, здорово. Как дела?
— П-помаленьку.
— Ну, и слава богу, — сказал Лейбе. — Вот что, ребята, у меня еще время есть. Посидим — потолкуем. А то я век вас не видел. Соскучился, прямо. Посидим?
— Посидим, — сказал Хаче. — Отчего не посидеть?
Сели. Ребята сели на помост, свесив ноги. Лейбе сел на верхней ступеньке лестницы. Внизу, за домом, плескалась река. Было тихо. Ряды спали. Луна еще стояла низко, ее не видно было за домами. Только небо побледнело.
— Хорошо тут у вас, — сказал Лейбе. — Тихо. Отвык я от этого.
— Вы где теперь, дядя Лейбе, живете-то? — спросил Ирмэ.
— Как те сказать? — Лейбе засмеялся. — В общем — против неба, на земле, не в деревне, не в селе. Понятно, рыжий? Ну, ребята, сыпьте, как вы тут?
— Чего там — сыпать? — сказал Хаче. — Живем — хлеб жуем. Плохо живем.
— Раз «хлеб жуем», — значит, не плохо, — сказал Лейбе. — Берче где? На войне?
— А то где? — сказал Хаче. — Воюет. Вшей кормит.
— Мой-то ослеп, — сказал Ирмэ. — Видали?
— Видал. Давно?
— Как из госпиталя выписали, месяца три. А ранили-то его давно, еще в прошлое лето.
— А Нохем умер?
— Помер, — сказал Хаче. — В тюрьме и помер. Скоропостижно.
— Неах где?
— Пропал Неах, — сказал Ирмэ — И писем матке не шлет, и домой не является. То ли его в живых-то уже нет.
— Ох, был парень! — сказал Лейбе. — Огонь!
— Мы вот и говорим, — сказал Хаче, — бедовый был парень.
— А что в Рядах? Как? — сказал Лейбе.
— Плохо, — сказал Хаче. — Мужчины-то на войне. Дома кто? Бабы, старики да калеки. А что в них проку? И все дорожает. Беда!
— Выходит, ребята, кругом шестнадцать? — сказал Лейбе.
— Выходит — табак дело, — сказал Хаче. — Как, по-вашему, Лейбе, скоро войне-то конец?
— Кабы по-моему, так скоро бы конец, — сказал Лейбе. — А так-то — не знаю. Вот погоди, начнут солдаты стрелять не в ту сторону — тогда и конец.
— Это как? — не понял Хаче.
— Так уж, — сказал Лейбе. — Тут, парень, разговор долгий. Сразу не скажешь.
— Надоело уж очень, — сказал Хаче.
— А там-то, на позиции, не надоело, думаешь? — сказал Лейбе. — Осточертело, брат, до того, что сказать нельзя.
— Так чего ж сидят?
— Ишь ты! — удивился Лейбе. — Скорый! Ну, сидят, оттого, что велят. Понял?
— Кто велит?
— Мама велит.
— Какая?
— Такая, — сказал Лейбе. — «Ваше благородие» называется.
— Офицеры, что ли? — сказал Хаче.
— Угу, и офицеры. — Лейбе помолчал. — Однако накладут же когда солдаты по шеям, — добавил он, погодя. — И им, и другим.
— Это кому же другим? — спросил Ирмэ.
— Богачам, брат. Буржуям. Слыхал такое слово?
— Богачи-то при чем? — сказал Ирмэ.
— Носы у них, понимаешь, некрасивые, — сказал Лейбе. — Хорошо если стукнуть, так, может, выправятся. Понял?
— Нет, — сказал Ирмэ. — Не понял.
Лейбе рассмеялся.
— Эх, ты, рыжий. — Он хлопнул Ирмэ по спине. — Ну где тебе понять? Почему да почему? Почему у быка рога, а у коня — нет, знаешь?
— Нет, не знаю.
— Видишь.
— Смеетесь, — сказал Ирмэ. — Вы правду — почему, а?
Лейбе достал из кармана портсигар, вынул папиросу, закурил.