И только он улегся, как вдруг неподалеку подле церкви увидал человека. Человек этот был огромного роста, черный и бородатый. Не старый, лет так под сорок. На голове — ватный треух, а ноги босые, корявые ноги. Он сидел у церковной ограды и пальцем по земле чертил круг. Начертил, достал палочку с насечками, обмерил, сердито плюнул и, передвинувшись на шаг, начал с начала.
«Чего он?» удивился Ирмэ.
Встал, подошел поближе, присмотрелся. Человек в эту минуту мерил новый круг.
— Ух ты, криво, — просипел он, плюнул и стал засыпать круг травой.
Ирмэ осмелел, — человек-то, видимо, неопасный, — он присел на корточки и посмотрел на круг. Верно, кривой.
— Это вы что делаете? — спросил он.
Человек оглянулся, смерил Ирмэ спокойным глазом и, продолжая засыпать круг травой, лениво сказал:
— Я, Иерихон, — сказал он, — делаю лунные часы.
— А ведь меня звать-то не Иерихон, — сказал Ирмэ.
— А я говорю — Иерихон, — сказал человек.
«Эге, — подумал Ирмэ. — Вот оно что». И сказал:
— А зачем тебе часы?
— А клад найти.
— Какой клад?
— А шесть кадушек золота и шесть полушек серебра, — сказал человек. — И еще другой. Земля — она богатая, всем хватит.
— Да часы-то тебе зачем?
— Время знать. Полночь.
— Плюнь на это дело, — сказал Ирмэ. — Полночь уже прошла.
— А я говорю — не прошла, — сказал человек.
— Ты откудова? — спросил Ирмэ.
— Из Застенок.
— Что-то я тебя не знаю, — сказал Ирмэ. — Ты чей там будешь?
— Папин.
— Чей?
— Папин.
— Да ты, дядя, пьян, — сказал Ирмэ.
Человек укоризненно покачал головой.
— Чего врешь-то? — сказал он. — И во рту не было.
— Во рту-то не было, — сказал Ирмэ, — а в глотку попало.
— А я говорю — не попало, — сказал человек. — На, нюхай.
Широко открыл рот и задышал, как загнанный, конь.
— Нюхай! Ирод!
— Чего там — нюхай? — сказал Ирмэ. — Ясно, пьян.
— А я говорю — не пьян.
— Мало ли.
— Нюхай, пес! — крикнул человек.
— Захлопни пещеру, — сказал Ирмэ. — Не стану я нюхать.
— Не станешь?
— Не стану.
Человек вдруг вскочил и, прежде чем Ирмэ успел отскочить, провел бородой по его щеке.
— Отстань! — крикнул Ирмэ и — проснулся.
Козел, которого он недавно спугнул с места, стоял рядом и тыкался бородой ему в лицо.
— У, чорт, напугал как! — сказал Ирмэ и с размаху хватил козла кулаком по носу: тот поспешно отступил.
«Который это час?» подумал Ирмэ.
Не понять было, который час. Все так же светит месяц. Все так же тихо и пусто на базарной площади. У дверей лотков и лавок все так же дремлют козы.
«Пойти домой, что ли? — подумал Ирмэ. — А то вставать рано».
Но тут он услыхал разговор. И разговор занятный. Говорили будто двое. Их не видно было. Должно быть, сидели они где-то за лавкой. И что-то ели, — слышно было, как они чавкают.
— Клад искать надо в самую полночь, — говорил один густым как труба голосом. — Место выбери глухое, так чтоб — ик… ик… Икается чего-то, — сказал он. — С чего бы?
— От брюквы, — сказал другой голос, до того пронзительный, что Ирмэ вздрогнул. — Брюкву — ее есть нельзя. Брюкву — на нее плевать надо.
«Вот дурак», подумал Ирмэ. Он хотел встать, посмотреть, кто там, и вдруг понял: «Гиле», понял он.
— Брось ты брюкву-то трескать, — говорил кто-то пронзительным голосом. — Что в ней проку? Ни на вот.
Ирмэ выглянул и увидел Симона, местечкового водовоза Гиле и Малкиела, бондаря. Они сидели подле «яток» и с хрустом уплетали здоровую брюквину, величиной с горшок.
— Шумят на весь базар, — сказал Ирмэ, подойдя. — А мне тут из-за вас дрянь всякая снилась.
— Воробью снится воробей, дряни — дрянь, — сказал Симон. — Садись, рыжий. Брюкву хошь?
— Давай. А куда это сторожки девались?
— По огородам, брат ты мой, гуляют, по огородам! — пронзительно крикнул Гиле.
— Ого! — густым как труба голосом заржал Малкиел. — Сказал!
— А вы-то чего? — сказал Ирмэ.
— Брюкву едим, — сказал Симон. — Ясно? А ты-то?
— Я — домой, — сказал Ирмэ. — Завтра рано вставать.
— Плюнь, — сказал Симон. — Пошли к Айзику за бобами?
Ирмэ почесал голову. Бобы — они конечно. Да вот — сверток.
— Нет, братцы, — сказал он. — Я домой, спать.
— Заладила сорока про Якова, — сказал Симон, — «спать, спать».
— Нет, — твердо сказал Ирмэ.
— Ну, и шут с тобой. — Симон встал. — Потопали, орлы?