– Дон Луис, не моя вина, что Господь, если верить тому, что говорят люди, сотворил меня красивой. Для девушки из бедного рода красота – единственное приданое.
Андреа замолчала. Последние слова она произнесла почти шепотом, и мне пришлось наклониться к ней так близко, что я почувствовал ее дыхание на своих ресницах. Ее близость смущала меня. Сестра Мигеля и в самом деле была редкостной красавицей. Однако в ее красоте сквозила какая-то горечь.
Андреа обеими руками пригладила волосы и испустила глубокий печальный вздох. Затем она продолжила трагическим шепотом:
– В Севилье я повстречала молодого человека, покорившего мои глаза и сердце, – по имени Йессид. Его намерения в отношении меня были благородны, а наша любовь – взаимна. Он работал плотником. Но отец не захотел видеть его моим мужем, потому что среди предков Йессида были мавры, хотя он и его семья были настоящими христианами. Когда я сказала отцу, что Йессид собирается просить моей руки, он ответил: «Только этого нам не хватало. Мы столько поколений не можем добиться чистоты крови. Если ты выйдешь за мавра, наша семья никогда не отмоется от позора. Я бы предпочел, чтобы ты умерла. Я запрещаю тебе видеться с Йессидом. И лучше бы ему не попадаться мне на глаза». – Андреа замолчала и снова тяжело вздохнула. Видимо, исповедь давалась ей нелегко. – Вы молоды, дон Луис, но я уверена, что вы уже знакомы с безжалостной тиранией любви. Сердце Йессида было разбито. Он вернулся к родителям, в горы возле Гранады. Через некоторое время я узнала, что он повесился.
– Мне очень жаль, – прошептал я.
Андреа, казалось, не слышала меня. Теперь она изучала свои руки. Длинные, красиво сложенные пальцы поглаживали друг друга. История еще не была закончена.
– С тех пор как я достаточно повзрослела для работы, – продолжила она, подняв голову и вперив в меня взгляд, – я помогала отцу ухаживать за больными. Будь у меня средства, я бы вступила в монашеский орден и уехала в Новый Свет – облегчать чужие страдания и распространять нашу веру. Но Господь в своей бесконечной мудрости уготовил мне иное. Так я встретилась с моим злым искусителем, богатым флорентийским торговцем по имени Джованни Франческо Локадело – отцом моей дочери. Турецкие корсары ранили его на море возле нашего берега, и его отвезли в Севилью. Он нуждался в постоянной сиделке, и я с охотой взялась за эту работу, чтобы помочь родителям и отвлечься от своей потери… Я ухаживала за флорентийцем все время его болезни. Не спала ночей, прикладывала холодные тряпицы, чтобы облегчить лихорадку. И когда он пошел на поправку, то решил отблагодарить меня. Он сказал, что теперь я ему как дочь. Если бы я знала, что это лишь первый шаг его коварного плана лишить меня невинности – единственного, что у меня было!
Я попытался отвести взгляд, смотреть хотя бы на закопченный потолок, но Андреа меня словно загипнотизировала.
– Однажды он сказал, что мы предназначены друг для друга, и попросил согласия стать его женой. Я отказалась, не объясняя причин. На самом деле я поклялась себе, что до конца дней буду вдовой Йессида… Несмотря на это, флорентиец продолжал упорствовать. Он не оставлял своих попыток месяцами, и в конце концов я сдалась, чтобы отомстить отцу. Через несколько недель, когда я сказала дону Джованни, что ношу под сердцем его ребенка, он объявил, что его вызывают из Флоренции по срочному делу и что он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы вернуться домой.
Меня бросило в пот, и Андреа это заметила.
– Простите, если огорчила вас своей историей. Но я не рассказывала ее ни одной живой душе и чувствую, что не переживу этот день, если не облегчу душу. – Она взглянула в сторону кухни проверить, не идет ли мать, и торопливо продолжила: – Перед отъездом Джованни решил успокоить свою совесть, хотя всем было сказано, что он делает это из благодарности, желая вознаградить меня за уход. Он подарил мне два плаща – один расшитый серебром, другой пурпурный с золотом; фламандский стол – и еще один, орехового дерева; прекрасное постельное белье; шелковые простыни; голландские подушки; расшитые скатерти; серебряные масляные лампы; золотые канделябры; турецкие ковры; жаровни; зеркало в золоченой раме; картины фламандских мастеров; арфу, две тысячи золотых эскудо и множество других вещей. Другими словами, Локадело обеспечил меня приданым богатой дамы, чтобы я смогла привлечь жениха, которого не смутило бы, что его невеста – не девица. Этого вполне хватило, чтобы задобрить моего отца. Ему оказалось проще принять меня падшей богачкой, чем женой честного труженика, в чьих жилах текла мавританская кровь…