Свидетеля не отпускало ощущение, что сокращающийся интервал перехода ведет к какому-то кризису, не просто прекращению переходов, но к чему-то из ряда вон выходящему, чего он и представить себе не мог. Может, насилие, свидетелем которого он пробыл так долго, уничтожение мировой цивилизации обострили его чувства, может, он ошибался, но он верил, что прекращение переходов приведет к вселенской катастрофе.
Стоя в опустевшей библиотеке, слушая женщин, разговаривающих в соседней комнате, он думал, что мог бы их полюбить, если бы получше узнал. Они уже ему нравились, он надеялся, что они не останутся здесь, хотя шансы любой пережить следующие девяносто минут оставляли желать лучшего. Он не собирался их убивать, но не мог и спасти.
Том Трэн
В западном коридоре первого этажа Том схватил руки Падмини и поцеловал их, с жаром благодаря за то, что она спасла его от этого порождения братской могилы в Нячанге или чего-то еще. Она называла этого монстра ракшасом, то есть представителем расы демонов и гоблинов. И хотя Том не очень-то разбирался в индуизме, он подумал, что такое объяснение, возможно, ничуть не хуже любого другого.
— Баба, что случилось? — спросила она. — Вы знаете, что все изменилось?
Баба, сказала она ему, так ласково обращались в Индии к маленьким детям и старикам. Всего лишь сорокашестилетний, но более чем вдвое старше Падмини, Том Трэн не обиделся. Иногда он видел в ней дочь, которой у него никогда не было. В любом случае ее приветливость гарантировала, что враждебность к ней могла возникнуть только у совсем уж вздорных сумасбродов.
— По собственному опыту я знаю, что мир время от времени рушится и приходит безумие, — он отпустил ее руки. — Но такого я и представить себе не мог.
— Я заперла дверь на улицу.
— И правильно, — он посмотрел на дверь во двор, где ракшас скрылся за странной растительностью.
— Я собиралась пойти вниз, на пост службы безопасности, чтобы спросить у охранника, что он знает.
— Да, — кивнул Том, начавший приходить в себя. — Именно так мы и поступим.
Вместе они поспешили по грязному и плохо освещенному коридору к южной лестнице, и Том заметил под самым потолком телевизор с квадратным, фут на фут, экраном, которого никогда там не было. Подставка чуть накренилась, сам телевизор не работал.
Когда они подходили к двери, она открылась — от неожиданности они остановились как вкопанные, — и в коридоре появился Сайлес Кинсли с пистолетом в одной руке и фонариком в другой.
— Мистер Кинсли, мир сошел с ума! — воскликнула Падмини. — Все выключилось, переменилось.
— Да, я знаю, — ответил адвокат. — Кого вы видели?
— Демонов, — ответил Том и с недоумением отметил, что Сайлеса Кинсли такой ответ, похоже, совершенно не удивил.
— Мы собирались спуститься вниз и спросить Вернона Клика, что ему известно.
— Он мертв, — сообщил им адвокат. — Пост службы безопасности не такой, как прежде. Внизу нам делать нечего.
Айрис
Их слишком много, и они говорят все сразу, и говорят слишком много. Айрис не может отгородиться лесом и идти путем Бэмби, со всеми этими разговорами, жужжащими, жужжащими, жужжащими вокруг нее голосами. Она не просто слышит голоса, но чувствует, как распиливают они ее уши, у всех слов острые зубцы, и это не мягкие голоса, а грубые, встревоженные. Слова еще и душат ее, слова — веревка, сдавливающая ей шею, точно так же, как петля силка едва не удавила Друга Зайца, и дышать Айрис все труднее и труднее.
У старой женщины пистолет, а оружие — это плохо. Охотник убил Годо, друга Бэмби, ранил самого Бэмби в плечо, кровь лилась и лилась, и Бэмби хотелось лечь и спать, только спать, но сон означал смерть.
Айрис какое-то время прижимает руки к ушам, но потом боится, что не услышит крика сойки, когда он раздастся. А она обязательно должна его услышать, ведь сойка своим криком предупреждает весь лес, что опасность близка, что охотник уже среди деревьев.
Не решаясь поднять голову, в полной уверенности, что ее сокрушит вид всех этих разговаривающих людей и все эти изменения, она смотрит в пол. Наклонив голову, скрестив руки на груди, сунув кисти под мышки, она старается стать маленькой-маленькой, насколько это возможно, чтобы никто ее не замечал.