Очень трудно в таком возрасте выгрызаться из вороха забот, проблем, связей, обязанностей, моральных долгов. Из жизни, в которой есть Ольга, первая жена, и общий сын, Элька, вторая жена, от которой осталось два пацана, старший из которых тоже от другого брака, но ты сам в отцовской любви об этом давно забыл, и настоящая супруга Анна, с которой прожито семнадцать лет и выращены двое детей.
Да, я не собирался бросать семью: Анну, Сашку, Алешку. Менять жилье, снимать однокомнатную квартиру с окном от стены до стены от пола до потолка на двадцатом этаже. Но каждому рано или поздно приходится забыть жизнь, которую он спланировал, ради той, которую предстоит прожить[2].
— Роман Эдуардович, — немолодая, уже возрастно сухопарая секретарша с жестко закрученным на затылке узлом седеющих волос заглянула в дверь.
Смотреть на нее было не то чтобы неприятно, но неинтересно. Другой посадил бы на ее место кого-то помоложе: глубокий вырез, поднятая пуш-апом грудь, длинные ноги, прекрасные в своей неизбывной пустоте глаза. Но привычки, привычки. Нет ничего сильнее привычки. Роман Эдуардович любил женщин, упивался ими. Но женщины — это женщины, а в конторе он хотел видеть человека, остающегося с ним много лет, знающего тонкости настроения, маленькие слабости, деликатного и незаметного. Держащего в голове все те дела, о которых позабыл он сам.
Туяшев скупо глянул на дверь и еще скупее кивнул:
— Что там?
Аделаида Петровна вошла боком, по-птичьи склонив голову к плечу. Впрочем, эта тщательно отмеренная, годами выверенная деликатность уже никого не могла обмануть. Ничто не сближает людей больше работы. Часы и часы в замкнутом помещении. Где все напоказ: мелкие слабости, грешки, недостатки. В конце концов, она — единственная из женщин — видела, как Туяшев пьяный спит в кабинете на диване. И как поет под коньяк, обнявшись с большим человеком из большого комитета. Всякое бывало у нее на глазах.
Но что он ценил, так это то, что Аделаиде хватало ума и понимания все еще уважать и побаиваться шефа. Или делать вид, что, впрочем, одно и то же. Заходила она всегда с необычайной корректностью, странно поджав плечи и почти угодливо ссутулившись. В неизменной озабоченности хмуря безбровое лицо. И это правильно. Даже если ничего не делаешь — не показывай этого начальнику.
Как бы мил и добр он ни был, помни: панибратство разрешено ему. Не тебе. И даже если шеф рассказал в толпе девчонок, на пару минут снявших наушники и вернувшихся в этот мир, несмешной анекдот, знайте: через минуту он забудет об этом. И это вовсе не значит, что вам можно вести себя так же. Вам ничего не простится и все запомнится. И даже если работы нет, даже если шеф должен об этом знать, не смейте этого показать.
— Назарова заходила, — торопливо проговорила Аделаида, утыкаясь в разъезжающиеся в руках папки с цветными стикерами, — договора вернула, нужна еще ваша подпись на ее экземпляре, — пояснила секретарша. Одновременно протягивая и устраивая перед ним на столе степлеренные договора.
Туяшев будто ненароком отодвинул ноутбук, и Аделаида тоже охотно подыграла, сделала вид, что не подняла глаз на монитор.
Ему на мгновение стало неловко, точнее, посетил тот отголосок этого чувства, который еще теплился где-то на границе забронзовевшего с годами сознания. Глупо в пятьдесят девять заниматься пустыми переписками с незнакомыми людьми. Глупо тешиться выставляемыми фотографиями, поездками, дорогими машинами, костюмами, благородно красящей сединой на висках. Но тщеславие, тщеславие… Самолюбие.
Впрочем, мысль эта исчезла так же быстро, как и появилась. Наверное, еще глупее в его положении чего-то стыдиться. Когда ты начальник, начальник уже много лет, это накладывает шоры. В какой-то момент начинает казаться, что окружающие не делают вид, а действительно не видят, не понимают, не замечают. Не сплетничают. Сила авторитета делает тебя непогрешимым. С годами сам начинаешь в это верить.
Склонившись над договорами, Туяшев привычным движением дернул рукой, подтягивая пиджак, освобождая кисть, и нащупал ручку на столе. Господин Туяшев, Роман Эдуардович, не терпел дешевки, поганейшего качества фирменных ручек с логотипом «ТФК» на боку, быстро стирающимся и оставляющим белые крошки на пальцах. Он пользовался только подарочным «Паркером» с золотым пером, в этом был престиж, солидность, в этом было самодостоинство.