Туяшев чиркнул первую размашистую подпись на бланке и невольно поднял взгляд. Годы. В то время как молодежь гналась за ноутбуками поменьше, он брал все больше: зрение садилось, а признать это и надеть очки он не мог. И все увеличивая и увеличивая шрифт, Роман Эдуардович оттягивал неизбежный финал.
Импозантный человек в костюме Canali с утробным бархатистым баритоном не должен носить очков, они не пошли бы Туяшеву.
Экран тускло светился прерванным разговором.
Улита, Улита…
Он поспешно отвел задержавшийся взгляд, громким перхающе раздраженным звуком прочистил горло и с нарочитым недовольством спросил:
— Почему ты занимаешься? Юристы где?
К перепадам настроения шефа все давно привыкли. Бывает. Туяшев и сам знал про себя, что вспыльчив. Мог накричать там, где это совершенно не к месту, мог орать так, что стены тряслись, крыть матом, даже увольнять сгоряча. А через пять минут остывал и отменял решение. Это он тоже умел делать, преподнеся как благодеяние.
Аделаида Петровна с поспешной и явно же наигранной услужливостью объяснила:
— В кабинете. Я сейчас отнесу.
— Занимайся своими делами, — рявкнул напоследок Туяшев и в раздражении бросил ручку на стол.
Та гулко брякнула, покатилась по ровному белому листу. Аделаида все поняла и, поспешно подхватив договоры, так же быстро вышла. Ясно было, что ни к каким юристам она договоры не понесет, да и нет смысла. Отдать копию могла и секретарша. Сделав вид, что главный здесь шеф, что он всегда решает все…
Туяшев глянул на закрывшуюся дверь и подтянул к себе ноутбук.
[1] Прит. 19:5
[2] Вы должны отказаться от той жизни, которую спланировали, чтобы получить жизнь, которая предназначена для вас. Джозеф Кэмпбелл.
2
К вечеру снова пришлось ехать к Ольге. Последние два года так случалось часто. Туяшев нажал кнопку — движок заурчал богатым благородным рыком — и положил крупные ладони на руль, отметив, что волоски, выглядывающие из-под манжет, уже покрылись патиной седины. Что поделать, с годами руки его стали волосаты, хотя в молодости ничего подобного не было.
Он вывернул в узкий, скрытый тополями проулок. В этом было упрямство. Люди его возраста и положения не водили машину сами. Пусть и дорогая, но обивка руля не сочеталась с деликатно матовым блеском Patek Philippe. Он еще много лет назад мог себе позволить не нервничать в пробках, не жать педали, не искать парковку, мучительно втискивая громоздкий внедорожник в суетливо открывшееся место. Но не делал этого в каком-то мальчишеском стремлении доказать, что еще не стар. Что он еще в том возрасте, когда вождение автомобиля доставляет удовольствие, а не ощущается досадной помехой в делах, глупым молодежным развлечением, на которое солидный человек не может себе позволить тратить время и остатки нервов.
Он еще был уверен, что желает этого сам. Что жизненной энергии хватает на то, чтобы в удовольствие прокатиться с ветерком, припарковать машину, бегом взбежать по невысокой лестнице к двери.
Впрочем, в доме Ольги лестница была уж очень невысокой. Бывшая жена до сих пор жила в той квартире, в которой они когда-то, уже страшно подумать, сорок лет назад студентами начинали, а разом и заканчивали недолговечный брак. Эту квартиру тогда вскладчину дарили родители. А потом Туяшев ушел как настоящий мужик, оставив жилплощадь бывшей.
И уже забыл, до чего неприятны многоэтажные муравейники, в которых машин несоразмерно больше, чем мест во дворе, и они теснятся на тротуарах, загораживают проезды, скромно сутулятся прямо на поворотах.
А в подъезде вечно стоит странный затхлый запах то ли воды, то ли чрезмерного количества жильцов. Туяшев брезгливо нажал кнопку лифта, нехотя войдя в бежевые, исписанные маркером распашные двери: «Машка — блядь», «Сашка — гондон», «Спартак — чемпион». Черт бы побрал эти девятитажки, в них никогда ничего не менялось.
В некотором раздражении Роман Эдуардович позвонил в квартиру бывшей жены, и Ольга почти сразу открыла. Так быстро, будто ждала его прямо под дверью.
— Привет.
Она сама звонила, прося заехать, и лебезила, угодливо заглядывая в глаза. А не могла стереть с лица неприязненное, застывшее уже на протяжении нескольких лет выражение.