Отношения во втором браке были бурные, с дикими ссорами, криками и истериками. Разъездами, подачей документов на развод, шумными примирениями и новым ссорами. Теперь уже не сосчитать, сколько раз они расходились и снова сходились. Супруги были людьми разными, но темпераментными, самолюбивыми, и совместная жизнь сложиться при таких обстоятельствах никак не могла. Через пятнадцать лет, когда дело уже очевидно катилось ко всем чертям, они предприняли последнюю героическую попытку сохранить разваливающийся брак. И родили ребенка. С первым криком которого стало понятно, что этот разбитый кувшин не возьмет никакой «Поксипол».
Расходились тоже со скандалом, делили все: детей, бабки, квартиры. Туяшев в каком-то мальчишеском бешенстве орал, что втопчет ее дерьмо: упечет в дурдом, отсудит сыновей. В общем, нес весь тот нереализуемый бред, который прет из оскорбленного мужского самолюбия, как из прорыва в канализационной трубе.
Элька вынула ему всю душу и вытрепала нервы. А потом вдруг исчезла, оставив обоих пацанов и переехав на ПМЖ то ли в Грецию, то ли на Кипр, показания ее разнились. Причем, по словам самой бывшей, уехала к мужику, у которого за душой не было ничего, кроме зарплаты бармена, но трахал он ее по пять раз за ночь. Туяшев в лютом бешенстве, прорывая ручкой бумагу, подписал документы на развод, шлепнул штамп в паспорт. И тут же женился снова.
— Ладно, я все понял, сделаю, — сухо кивнул он и поднялся, убирая сложенный листок бумаги, поданный ему дрожащими руками с сильно набухшими венами, во внутренний карман. Заодно машинально проверил, правильно ли выглядывает темный в тон галстука платок. Солидность, солидность во всем.
И поднялся. Говорить с бывшей было больше не о чем.
Третьим и самым удачным браком Туяшева стал союз с Анной. Тогда он уже многое понял и переоценил. Сашка — сын Эльвиры от первого брака, которому было уже пятнадцать — с отъездом матери вздохнул с облегчением. Расшатанная бесконечными ссорами нервная система требовала тишины и заботы. Младшему Лешке едва-едва исполнилось полгода.
И к тому времени помудревший и повзрослевший Роман Эдуардович выбрал Анну.
Можно было со всей определенностью сказать, что эта жена была единственной, которую он уважал. Анна, доцент кафедры философии. Умная, интеллигентная женщина с нордическим характером, казалось, просто не способная выйти из себя. Она обаяла его своеобразной красотой, которую годы только красили. Сухая, оттого кажущаяся высокой, с длинной тонкой шеей, Анна очень коротко стриглась и обладала тем утонченным, глубоко нутряным чувством собственного достоинства, которым никогда не могла похвастаться знойная красавица Элька.
К тому же Анна по характеру своему была способна вырастить сыновей Туяшева. Своих детей в этом браке не было, и, пожалуй, к лучшему.
Туяшев без сожалений покинул дом первой любви и с облегчением захлопнул за собой дверь машины. Тут не было для него ничего интересного.
Не знаю, зачем я это сделал.
— Рома, идем ужинать.
Не сразу, нет. Приличие есть приличие, я не собирался затевать флирт из собственного дома. Дом — это крепость. Тут семья: жена, дети.
Из простого самоуважения я не стал бы вести отсюда разговор. Даже если он носил совсем безобидный характер. Даже если в нем не было флирта. Я не открыл ноутбук, придя домой. Оставил его в кабинете, ушел в столовую.
Строя несколько лет назад квартиру, я все делал так, как мечталось в далекой молодости: большие комнаты, много воздуха, кухня, отделенная от столовой аркой, широкий стол, рассчитанный на большую семью. Модно, импозантно, дорого.
Но никто никогда там не ел, не было привычки. Только когда звали гостей. По вечерам все брали тарелки и разбредались кто куда. Я садился перед огромным телевизором, с давно потухшим интересом глядя футбол, Сашка в родительском доме появлялся редко, Лешка кусочничал по ночам.
Все как обычно, все как всегда.
Не знаю, зачем я это сделал.
Оставил тарелку на столе перед широким экраном телевизора. Ушел в кабинет. Еще одно детище гордыни и самолюбования: я никогда им не пользовался. Но иметь кабинет было приятно: натуральный дуб, кресла с подлокотниками, толстыми, как женские бедра, клепаные матовым золотом подушки. Мягкий запах полироли и тяжелый вздох сиденья, принимающего меня в свои объятия.