Куда проще было завести короткую интрижку с красивой ухоженной женщиной за тридцать или под сорок, вроде бухгалтера или менеджера партнера, тренера по фитнесу или смазливой девицы, оформлявшей визу в турагенстве. Лучше замужней, без претензий. Чтобы не складывала потом груди ему на плечи в надежде вывести импозантного мужика из орбиты семьи. Пара встреч, пара ужинов — и на этом все. Никаких осложнений.
Туяшев задумался и не успел ответить. А может, она принялась строчить еще до того, как он прочитал.
Улита: «Не переживай, мне нравятся взрослые мужчины. С животиком. У тебя есть животик?»
У него был животик. Едва заметная расплывчатость фигуры, скрытая правильно подогнанным жилетом. Вполне простительная в его возрасте и положении. Даже красящая. Хотя Туяшев, не признаваясь себе, недолюбливал эти годовые изменения, презирал их. Лет десять назад, когда они только наметились, даже нанимал тренера, чтобы освежить затасканную фигуру. Но в тот момент возникли проблемы, никогда у него не было провисаний по деньгам, а тут вдруг появились недоплаты от ФСС, заморозились договоры, аренды, всполошились партнеры. И как-то забылось. Закончилось только краткосрочным романом с тренером, весьма подтянутой, даже перекачанной девицей, донимавшей его еще какое-то время звонками, который только убедил Романа Эдуардовича, что огрехи фигуры никакого значения, в сущности, не имеют.
Улита: «Хочешь встретиться?» — спросила она.
Конечно, о, конечно, он хотел.
— Ты куда? — жена приподнялась, оторвав голову от подушки и щурясь со сна.
Темноту спальни прорезал свет приоткрытой двери в ванную, где Туяшев собирался ранним утром, стараясь не потревожить Анну. Она много работала, куда больше, чем он: лекции, коллоквиумы, студенты, аттестации, курсовые.
— Спи, — тихо сказал Туяшев, чтобы не спугнуть еще не отошедшую тень сна. — Лечу в Тулу, Вадим просил. Я говорил.
— Да? — на мгновение озаботившись, переспросила жена. Внимательно на него посмотрела, отчего морщинки, тянущиеся от носа к губам, стали будто глубже и усталостней. И согласилась: — Да, ты говорил, наверное, я забыла. — И тихо, почти неслышно добавила: — Хорошего дня.
Туяшев не говорил. А Анна никогда ничего не путала и не забывала.
Он выключил воду, бережно неслышно закрыл дверь в ванную и тихо вышел из спальни.
Роман Эдуардович часто улетал на сутки по делам, иногда на выходные на футбол, чаще в Мюнхен. Поэтому в коридоре всегда стоял маленький чемодан. Темно-коричневый, отделанный бежевой кожей на сгибах, похожий на коробку. Элегантная, безбожно неудобная, но пафосно-статусная вещь.
Анна с ним не летала.
Закрывшись в гардеробной, Туяшев с некоторым даже испугавшим его изумлением поймал себя на замешательстве. Понял, что задумался над выбором костюма. Как смешно, идти на случайную встречу с какой-то девочкой, внешности которой он не мог себе даже представить, место лица которой занимал нахмурившийся черный кот, и суетливо, несолидно волноваться, суетиться. Нервничать.
Туяшев невесело задумался, стоя напротив длинных перекладин с бережно вывешенными дорогими костюмами. Будь он поглупее, таким, как большинство друзей и партнеров, сегодня он бы стал молодиться, искать компромиссы. Нелепые кепки Paul & Shark, молодежные дутые куртки ценой в две средние зарплаты, кроссовки, только несуразной ценой притягивающие молодость к импозантности, в которых седые мужики сидели за рулем спортивных машин. Туяшев со стороны прекрасно видел, как глупо, нелепо, как жалко это выглядит.
А потому бережно выбрал дорогой светлый твиловый жилет, костюм Armani с клетчатым пиджаком, с бархатистым матовым воротом. А ведь в молодости за счастье было купить чехословацкую или болгарскую рубашку. Но это в давно позабытом прошлом. Другая жизнь. И он был совсем другим. С возрастом Туяшев научился любить себя, холить, почти боготворить.