Коротко стриженые волосы его, блестевшие сединой, всегда лежали аккуратно, волосок к волоску, открывая высокий умный лоб. Туяшев посмотрел в зеркало, бережно поправил один неурочный волосок, выбившийся из прически, и уголок губ тронула улыбка. Он посмотрел еще раз и надолго застыл, глядя в лицо с серьезными глазами и глубокими морщинными складками, залегшими в межбровье. Может, и не стоило туда идти.
Но он пошел.
Улита: «Хочешь встретиться?» — спросила она.
Роман Эдуардович: «Хочу», — не раздумывая ответил Туяшев.
В конце концов, что он терял? Странное наваждение, иллюзорную собеседницу, дрожь в чреслах, смутную, не оформившуюся до конца фантазию. За аватаркой с хмурящимся котом она могла быть какой угодно.
И может, стоило сохранить это дрожное, удивительное придуманное ощущение. Волнение непознанного.
Но Туяшев согласился.
Роман Эдуардович: «Когда?» — первым спросил он.
Улита: «Завтра», — ответила она.
И заставила испугаться. Уже завтра? Нет, Туяшев, солидный, красивый, привлекательный Туяшев, умеющий обаять комплиментами, низким льстивым голосом, не боялся встречи. Не трепетал, как прыщавый подросток, в трусливой надежде, что оттянув свидание на неделю, успеет подкачаться и убрать постыдные красные пятна с рыхлых щек.
Туяшев опасался другого. Так быстро. Пожалуй, он не хотел потерять волнительное, дребезжащее чувство неизбежного, тлеющее где-то на дне души. Притягательность фантома, дымной незнакомки, скрывающейся в тумане и духмяной пелене неизвестности[1].
Роман Эдуардович: «Во сколько, где?»
Улита: «Знаешь кафе “Первое свидание”? Приходи туда утром, в пять».
Роман Эдуардович: «В пять? — изумился Туяшев. — В пять все закрыто».
Улита: «Там будет открыто, — написала она. — Я люблю утро. Ты не любишь?» — И вышла из сети.
А Туяшев еще долго смотрел на потемневшую иконку, уже зная, что утром, в пять утра, он туда придет.
[1] Отсылка к стихотворению Блока «Незнакомка».
44
А к концу новогодних каникул, охвативших страну порочной распутицей безделья, снова позвонила Анна.
В самый неурочный момент. Когда томная нега нежилась в ванной. Отирая плечом мокрые, липнущие к бледной шее кудряшки, целовала его руку. А на высунувшихся из воды, взопревших от жара, замерзших с мороза коленях лопались пенные пузыри. И в студийной ванной густо пахло ванилью и клубникой.
— Да, — неловко прижал он телефон к уху мокрой рукой, с которой на пол капала вода.
— Рома, я по поводу Сашки, — голос Анны был глух и напряжен. — Можешь заехать к нам завтра? — попросила бывшая жена едва слышно.
Ей было неловко.
А она — прелестной прелести невинное дитя — ловила языком его пальцы. Облизывала, поднимая одуревшие одухотворенные черные без зрачка глаза. И у Туяшева кружилась голова.
— Сашки? — переспросил он. И провел по послушно вытянутому навстречу мокрому горячему языку подушечкой большого — очень большого — пальца. Седые волосы на его руке поднялись от жара, пара, исходящего от утробно пахнущей воды. — Хорошо, я приеду, — простонал он.
Не глядя положив куда-то дрожащей рукой мокрый скользкий телефон.
— Кто звонил? — спросила она, с доверительной чистотой распутства глядя в глаза.
— Анна, — прохрипел Туяшев, спускаясь во врата рая, причащаясь алостью губ. — Надо к ней завтра съездить.
— Я хочу с тобой, — трепетно сказала она, прижимаясь к его трясущейся руке, ласкаясь о нее бледной детской щекой.
Уложив лице свое в лоно его горячей, вздувшейся венами ладони. Наполняя его бытие ванилью, запахом, жаром и собой.
— Зачем? — спросил он, не понимая, о чем говорит, немея от близости ея.
— Познакомиться с твоими детьми, — посмотрела она снизу вверх. Бескорыстной срамной чистотой. Приоткрыв распутные алые губы, обещая насладительную негу святого соития.
— Ласточка моя, — прохрипел Туяшев, толстыми пальцами и прозрачной хрупкости душой ощущая ее естество. — Они взрослые мужики. Ну зачем тебе это? — умоляюще попросил он.