– Это у него всегда такой порядок.
В конце концов, визит оборвал Готик, которому Джимми назойливо предлагал конфетку, и спрашивал, как ему живётся. Готик посмотрел писателю прямо в первый попавшийся глаз и спокойно сказал:
– Ты сначала из лабиринта выберись, а потом будешь мне вопросы задавать.
Лапка пришла в полный восторг, и уход гостей ускорился.
– Как он может порталы создавать, не пойму? – спросил Яша сразу же, в лифте.
– Очень просто, как создаётся и всё остальное, – поясняла Лапка, повязывая Готику шарф. – Он выдумывает их в своих книжках, некие проходы в другие измерения, потом их местоположение в Москве, а потом миллион читателей в этих местах города своими мыслями дырку сверлят, – вот и проход. Только они ими не пользуются, оставляют пока в воображении. Погода хорошая.
Последняя фраза относилась к сильнейшим порывам ветра с кусками снега размером с килограмм зефира.
На троллейбусной остановке кто-то кричал. Троллейбус, закрыв двери, спокойно отправился, а за ним из лужи поднялся человек. Кто-то второй помогал ему встать. Человек, восставший из грязной лужи, орал, наставив на уходящий троллейбус остриё старого зонта:
– Чёрт!.. Авада кедавра!..
На что поднимавший его из грязи господин в плаще и в очках говорил, успокаивая:
– Ну, бросьте, Николай Николаевич, держите свой мир в руках…
И тут Лапка, бросив ладошку Готика, заорала, как укушенная:
– Людка!.. Куда ты пропал?! Где три месяца гулял?..
Две компании приблизились друг к другу, и Яша остолбенел: господин в плаще, очках, в толстом светлом шарфе, которого Лапка назвала Людкой, был… Сол! Только седые, почти сбритые волосы на голове и очки с сильными диоптриями искажали хорошо знакомый облик учителя. Он ответственно держал под руку мокрого Николая Николаевича и смотрел на Яшу так же, как и на всех остальных, одинаково растерянно и радостно.
– Друзья!..
Почему Лапка назвала его Людкой? Но она же и прервала мысли Яши, распорядилась, указав на мокрого:
– Давайте сплавим русского императора на такси домой и ко мне – есть суп!
Барсук быстро отправил мокрого Николая Николаевича по Лапкиному совету, уплатив таксисту вдвое «за влажного пассажира», и только тогда Яша спросил Барсука, почему Лапка назвала его императором. Барсук отмахнулся:
– Потом… Это не интересно. Лап, суп у тебя ещё вчера закис, не позорься.
– А я ел, – пожаловался из-под шапки Готик.
– Э… вот что, – подал голос Людка, скромно стоявший в сторонке, ссутулившись и непрерывно улыбаясь. – Я приглашаю вас, господа, ко мне в ресторан.
Оказалось, что Людвиг Иванович, в народе Людка, некогда был председателем Шахматного Клуба, помещавшегося в полуподвале на Якиманке. Позже его дочь, крутая бизнес-вумен, купила этот подвал и сделала там ресторан на свой вкус, предоставив отцу право бесплатно там питаться. Ещё Людка упросил дочку дать название ресторану, и теперь это был «ЧБ кот», в смысле чёрно-белый.
Действительно, кот, нарисованный на деревянной, как бы старинной двери ресторана, был раскрашен под шахматную доску с фигурками и таращил жёлтые глаза. Швейцар преградил компании дорогу, указав на Готика:
– С ребёнком в этот ресторан нельзя.
На что Лапка, гордо выпрямившись, отрезала:
– А это не ребёнок. Это пророк.
– Кто?
– Наш советский Далай Лама. Хочет также быть орлом. Птицей, в смысле.
Но на счастье швейцар увидел улыбающегося Людвига Ивановича, в котором о статном благородном Соле напоминало только лицо, спрятанное под очками, пушистым шарфом, и высокий рост, сокращённый сутулостью. Путь к обеду был открыт. Готик же успел шепнуть Яше на пути к столику, что уже не хочет становиться орлом, а желает стать просто небесным акробатом. А Барсук, пока Людвиг заказывал что-то официанту, шепнул Яше:
– Сей Людвиг – истинное чудо. Он раньше писал заявления в Патриархию с предложением, а потом и требованием вынуть гвозди из ладоней всех изображений Иисуса Христа. Он уверял, что надо показать пример и западному христианству, и оно непременно сделает так же.
Вскоре стол покрылся блюдами с яствами, и все принялись за трапезу. Одновременно с подачей горячего к столику подошла, степенно цокая высокими каблуками, молодая дама в чёрном костюме и белым платочком на шее. Лицо у неё было явной жертвой косметических стараний многих дорогих салонов. Готик успел шепнуть Яше:
– Это робот.
Однако, Людвиг Иванович расцвёл, как жасминовый куст:
– Познакомьтесь, господа. Это моя дочь, Виктория. Она – мой чёрный учитель. – Виктория не подавала признаков жизни, а Людвиг, просияв ещё более, засветился ярко, улыбаясь вширь горизонта, и как о драгоценности сказал, – Гневливая.