| The fact that there were thousands of men his own age and older who had not even attained the rank of major enlivened him with foppish delight in his own remarkable worth; on the other hand, the fact that there were men of his own age and younger who were already generals contaminated him with an agonizing sense of failure and made him gnaw at his fingernails with an unappeasable anxiety that was even more intense than Hungry Joe's. |
То обстоятельство, что тысячи людей его возраста и старше не достигли даже ранга майора, делало полковника чванливым и возвышало в собственных глазах. Но встречались люди его возраста и даже моложе, уже ставшие генералами, - и это отравляло душу полковника мучительным ощущением неудачи и заставляло грызть ногти в безутешном отчаянии, еще более сильном, чем отчаяние Заморыша Джо. |
| Colonel Cathcart was a very large, pouting, broadshouldered man with close-cropped curly dark hair that was graying at the tips and an ornate cigarette holder that he purchased the day before he arrived in Pianosa to take command of his group. |
Полковник Кэткарт был крупным, широкоплечим, капризным человеком с вьющимися, коротко стриженными, начинающими седеть темными волосами. Гордостью полковника был инкрустированный мундштук, который он приобрел ровно за день до прибытия на Пьяносу, где принял авиаполк. |
| He displayed the cigarette holder grandly on every occasion and had learned to manipulate it adroitly. |
При каждом удобном случае полковник величественно демонстрировал свой мундштук и научился обращаться с ним весьма ловко. |
| Unwittingly, he had discovered deep within himself a fertile aptitude for smoking with a cigarette holder. |
Совершенно нечаянно он обнаружил в себе склонность курить с мундштуком. |
| As far as he could tell, his was the only cigarette holder in the whole Mediterranean theater of operations, and the thought was both flattering and disquieting. |
Насколько ему было известно, его мундштук был единственным на всем Средиземноморском театре военных действий, и мысль эта одновременно и льстила полковнику, и не давала покоя. |
| He had no doubts at all that someone as debonair and intellectual as General Peckem approved of his smoking with a cigarette holder, even though the two were in each other's presence rather seldom, which in a way was very lucky, Colonel Cathcart recognized with relief, since General Peckem might not have approved of his cigarette holder at all. |
Он абсолютно не сомневался, что такие светские и интеллигентные люди, как генерал Пеккем, безусловно, должны одобрить его мундштук, однако встречался он с генералом Пеккемом довольно редко, и расценивал это само по себе как большую удачу, ибо кто его знает, генерал Пеккем мог и не одобрить его мундштук. |
| When such misgivings assailed Colonel Cathcart, he choked back a sob and wanted to throw the damned thing away, but he was restrained by his unswerving conviction that the cigarette holder never failed to embellish his masculine, martial physique with a high gloss of sophisticated heroism that illuminated him to dazzling advantage among all the other full colonels in the American Army with whom he was in competition. |
Когда дурные предчувствия такого рода посещали полковника Кэткарта, он чуть не задыхался от рыданий и порывался выбросить к чертовой матери свой мундштук, но от этого шага полковника удерживало твердое убеждение, что мундштук так идет к его мужественной, воинственной наружности, что он придает его героической натуре особый шик и резко подчеркивает его преимущества по сравнению со всеми конкурентами - другими полковниками американской армии. |
| Although how could he be sure? |
Впрочем, разве в таких вещах можно быть уверенным? |
| Colonel Cathcart was indefatigable that way, an industrious, intense, dedicated military tactician who calculated day and night in the service of himself. |
Полковник Кэткарт шел по избранному пути, не ведая устали, трудолюбивый, ревностный, преданный своему делу военный тактик, который денно и нощно вынашивал планы, направленные на дальнейшее процветание собственной персоны. |
| He was his own sarcophagus, a bold and infallible diplomat who was always berating himself disgustedly for all the chances he had missed and kicking himself regretfully for all the errors he had made. |
Этот человек был сам для себя ходячей камерой пыток. Смелый, непогрешимый дипломат, он беспрестанно хоронил себя заживо, беспощадно поносил за малейший упущенный шанс; распинал за каждую допущенную ошибку. |
| He was tense, irritable, bitter and smug. |
Он был всегда возбужден, раздражен, огорчен и исполнен самодовольства. |