Она улыбнулась Ульрике.
— Для начала отведи нашего отважного спасителя наверх и позаботься о его ранах — и о своих собственных. Оставь его отдыхать в одной из комнат для гостей и возвращайся ко мне. Нам нужно поговорить.
Ульрика моргнула, боясь спугнуть надежду. Позаботиться о ранах Хольманна? Значит ли это, что Габриелла не собирается убивать его? Положится ли графиня на его слово и даст ли храмовнику уйти? Ульрика быстро поклонилась ей, чтобы Габриелла не успела передумать.
— Да, госпожа, — ответила она. — Я перевяжу его раны и вернусь.
Она повернулась и направилась к Хольманну. Тот смотрел в пол, на лице застыла гримаса боли, которая появилась, когда рыцарь солгал товарищам, чтобы спасти вампиров. Не похоже, чтобы охотник на ведьм слышал слова Габриеллы. Вряд ли он вообще замечал, что происходит вокруг. Ульрика взяла его за руку и повела к лестнице, размышляя, сможет ли хоть что-нибудь исцелить рану, зияющую теперь в душе храмовника.
Ульрика привела Хольманна в комнату для гостей, раздобыла воду, иглу и нитки в соседней, которая, должно быть, принадлежала Фамке. Чистое белье нашлось в шкафу. Охотник на ведьм не издал ни единого стона, пока девушка помогала ему освободиться от одежды, промывала раны и зашивала самые большие из них. Когда Ульрика завязывала последний узелок, Хольманн почти всхлипнул.
Девушка обеспокоенно подняла глаза.
— Я причинила вам боль, герр Хольманн? — спросила Ульрика.
— Большую, чем можешь представить, — ответил он.
— Фридрих, — начала было Ульрика, но он перебил на полуслове.
— Выполняя клятву, которую я дал тебе, я нарушил обеты, которые принес Зигмару, — прохрипел Хольманн. — И клятву, которую дал на могиле моих родителей.
— Мне очень жаль, — ответила она. — Я не должна была заставлять тебя давать эту клятву. Надо было оставить тебя на кладбище. Прости меня.
Он покачал головой.
— Это я должен просить прощения — у родителей, у Зигмара и у тебя, — потому что не должен был давать такую клятву.
— Ты дал ее под давлением, — сказала Ульрика. — Я поставила тебя в безвыходную ситуацию. Ты…
— Нет, — возразил Хольманн, повысив голос. — Ты не понимаешь. Я дал клятву, не собираясь выполнять ее. Я собирался предать тебя!
Потрясенная Ульрика уставилась на него. Ей даже в голову подобное не пришло.
— Клятва, данная чудовищу, ничего не значит, — продолжал Хольманн. — Обмануть его не является бесчестьем. Нас этому сразу учат.
— Но… но ты не предал меня, — сказала Ульрика.
Хольманн опустил голову. Когда он наконец заговорил, голос его был хриплым и сломленным:
— Потому что… ты не чудовище.
У Ульрики горло перехватило от этих слов.
— Фридрих…
— Даже когда мы вместе сражались со стригоем, я собирался затем прикончить твою госпожу и остальных, — произнес Хольманн. — И, разумеется, тебя. Сердце мое ожесточилось, когда ты бросила меня там, на дороге, и я был готов сделать это. Но… — Рыцарь сглотнул и продолжил: — Но ты вернула мне меч.
Ульрика нахмурилась.
— Не поняла, прости?
— После того как отрубила голову стригоя, — пояснил Хольманн. — Я видел по твоему лицу, что ты собираешься убить меня. Но ты не сделала этого, хотя, если бы попыталась, я бы никак не смог помешать. Ты хотела отпустить меня, хотя знала, что это вызовет гнев твоих сестер. Чудовища так себя не ведут, и поэтому…
— И поэтому ты сдержал клятву, которую выполнять не собирался, — закончила девушка.
Храмовник кивнул.
— И нарушил обеты, которые дал, чтобы хранить их всю жизнь.
Хольманн закрыл глаза.
— Теперь мне нельзя вернуться в орден. Я больше не могу быть охотником на ведьм. Я… Мне нужно уехать куда-нибудь. Покинуть Империю.
Сердце Ульрики болезненно сжалось.
— Герр Хольманн, не говори так! — взмолилась она. — Ночью в этом замке ты совершил великий подвиг — любой храмовник гордился бы подобным деянием. С твоей помощью удалось остановить злобного монстра, погубившего бесчисленное количество невинных людей. Ты все еще на стороне добра. Ты можешь оставаться человеком, которым был раньше!
— Я убил того, кем я был! — воскликнул Хольманн. — Я нарушил клятву, которую дал своему богу! Я солгал капитану Шенку! Я защитил тебя и твою госпожу от закона Зигмара!
— Но, несомненно, все то хорошее, что ты сделал, по-прежнему перевешивает! — настаивала Ульрика. — Одна маленькая ошибка не может перечеркнуть всю жизнь, исполненную доблести подвигов во имя добра!