— Благодарю, господа, — сказала она с сильным северным акцентом и начала следующую песню.
Эту Ульрика тоже знала. Ее мать часто напевала ее перед смертью, и отец Ульрики с тех пор не мог слушать ее без слез. В ней рассказывалось о юной невесте. Зов, пришедший из леса, заставил ее покинуть брачное ложе, и больше ее никто никогда не видел — хотя безутешный жених всю оставшуюся жизнь посвятил поискам. Ульрика устроилась за столиком в тени, подальше от других посетителей, и слушала, слушала балладу за балладой, которые выводил чистый нежный голос. Вампир испытывала сладкую боль, каждая баллада острым ножом ворочалась в сердце. Но Ульрика не могла заставить себя встать и выйти. Боль в душе мучила ужасно, но из нанесенных ран потоком устремлялись восхитительные воспоминания. Оно того стоило. Вот Ульрика сидит на коленях у отца в пиршественном зале, музыканты бешено стучат в барабаны, а крестьяне водят сложно пересекающиеся хороводы. Вот мать тихонько напевает ей, успокаивая дочь, проснувшуюся посреди ночи от кошмара. Вот Ульрика скачет вместе с гусарами — ее наконец посадили в седло! — и смешным тоненьким детским голоском поет вместе со всеми боевую походную песню. Вот она целует Юсина, подмастерье кузнеца, за кузницей, пока его отец стучит молотом по наковальне и насвистывает веселую мелодию. Вот Ульрика танцует с Феликсом — а завтра он уже отправится с гномами в Пустоши, чтобы встретиться с отцом Ульрики, а на улицах Прааги бурлят победные песни в честь окончания осады…
Песни открывали окно в яркий мир. Мир, в который Ульрика никогда не сможет вернуться, потому что дверь в него запечатана ядовитым поцелуем Кригера. Этот мир никогда не был идеальным. Тени смерти и разрушения нависли над ним с момента ее появления на свет — постоянные спутники любого ребенка, рожденного в столь опасной близости к безумию Хаоса, — но все же это был мир, в котором нашлось место вере, солнцу, любви, семейным узам и настоящей дружбе. Теперь Ульрика жила во тьме без надежды на свет, чувства превратились в разновидность кровавого спорта, ее новой семьей стали интриганы, так и норовящие ударить друг друга в спину, истинная дружба здесь стала невозможна — и среди этого всего девушке предстояло провести вечность.
Ей так сильно хотелось шагнуть в это окно, что мертвое сердце, казалось, сейчас взорвется в груди, растворяясь в песне. Если бы Ульрика могла плакать, она бы сейчас рыдала навзрыд, но и слезам не было места в ее новом мире.
Поэтому, когда певица сделала небольшой перерыв, чтобы выпить и закусить, Ульрика испытала большое облегчение. Она тоже хотела есть, голод, который она так долго держала в узде, вернулся с новой силой и терзал ее сильнее, чем когда-либо, но она не могла уйти, пока девушка не закончит выступление. Если она будет петь до рассвета, Ульрика с радостью выйдет на солнце и умрет счастливой. Она снова загнала голод в клетку воли и огляделась в поисках чего-нибудь, на что можно отвлечься, пока девушка не продолжит петь.
Рядом с ней студенты попивали квас и обсуждали певицу.
— Вы с ума сошли, — говорил один из них, с растрепанной бородой. — Обучение погубит ее. Она — чистый талант, дикий и свободный, как степной конь. Если ее приручить, она станет простым осликом, каких навалом в Оперном театре.