Ульрика заколебалась и смутилась.
— Я… я немного привередливая, — произнесла она. — Может потребоваться некоторое время, чтобы найти подходящего донора.
Штефан приподнял бровь.
— Что, вам кровь девственниц нужна или королевских особ? Культистом в пылающем доме вы не побрезговали, насколько я помню.
— Да, вот всякую шваль я и предпочитаю, — ответила Ульрика. — Не люблю тех, кто убивает невинных, и сама не хочу быть такой.
— Ах, — сказал Штефан. — Детская болезнь. Многие вампиры в первый год после обращения ею страдают. Это пройдет.
— Я не понимаю, как время может изменить мои идеалы, — сухо ответила Ульрика.
— Это неизбежно, — возразил Штефан. — Вы все еще чувствуете связь с человеческим прошлым. Ваши друзья-люди пока живы. Многое из того, что сейчас с вами происходит, все еще связано с тем, что случалось, пока вы жили. Но лет через двадцать-тридцать, когда все, кого вы знаете, умрут, все, что произошло до вашего перерождения, станет историей, и вы увидите, что ваша привязанность к человечеству — иллюзия. У нас такие же тела, мы говорим на одном языке, но мы — совсем другой, отдельный вид.
— Это я понимаю, — сказала Ульрика. — Но это не дает нам права охотиться на них без разбора. Не трогать невинных — это не такое уж сильное ограничение при выборе дичи.
— Их невинность — это еще одна иллюзия, — заметил Штефан. — Как вы думаете, даже самые добрые, самые непредубежденные хоть пальцем пошевелят, чтобы защитить вас, если узнают, кто вы на самом деле?
Он мрачно рассмеялся.
— Они схватят факел и кол из рябины, как и все остальные, и не будут тратить время на расспросы, питаетесь вы только негодяями или кем другим.
— Неважно, что они будут или не будут делать, — упрямо ответила Ульрика. — Мое чувство чести — внутри меня, а не в том, что другие делают или думают. Я отказываюсь вести себя как монстр только потому, что меня считают таковым.
Штефан снисходительно улыбнулся.
— Очень возвышенно с вашей стороны. Я готов похлопать вам за столь стойкую приверженность принципам. Только, надеюсь, вы не рассчитываете, что я последую за вами по этому тернистому пути.
Ульрика нахмурилась. Раньше этот вопрос не приходил ей в голову. Если она не прислушивается к мнению других и создает собственные нравственные ориентиры, то ожидать от других, что они изменят свои принципы, чтобы соответствовать ее представлениям о хорошем и плохом, явное лицемерие. С другой стороны, она поклялась охотиться на тех, кто охотится на людей. Штефан подпадал под это определение; значит ли это, что она должна убить и его? Нужно ли помешать ему убивать невинных? Или стоит постараться склонить его к своей точке зрения? А может, есть смысл сделать для него исключение, потому что они сражаются на одной стороне — против культистов?
— Вы, конечно, должны идти своим путем, — медленно произнесла Ульрика. — Надеюсь только, что вы увидите некую мудрость и в моем.
— Мудрость? Нет, — сказал Штефан. — Идеализм, отвращение к себе подобным, отрицание собственной природы — вот что я вижу. Но я не вижу в нем большой мудрости.
— Но разве это не мудро — защищать стадо, которое вас кормит? — спросила Ульрика. — Вот, например, сейчас. Вы защищаете Праагу, чтобы не лишиться возможности отомстить Кираю. Разве это не вся ваша жизнь в миниатюре? Разве вам не нужно, чтобы в мире людей все шло по заведенному порядку — иначе это помешает вам в достижении собственных целей? Нужно обеспечивать безопасность и крестьян при вашем замке, чтобы они могли сеять, и пахать, и платить вам оброк, который позволит вести тот образ жизни, к которому вы привыкли. Вам нужно, чтобы Империя оставалась сильной, чтобы она не позволила северным ордам захватить наши земли. Ведь в противном случае вся ваша жизнь станет просто непрерывной борьбой за существование, и только.
— В этом действительно есть мудрость, — согласился Штефан. — Но я не понимаю, как пролитие крови случайной молочницы здесь или честного бюргера там может угрожать стабильности человеческого гнезда.
— Я… ну… — Ульрика сбилась с мысли. — Бандиты, убийцы и культисты разрушают саму ткань общества, так ведь? Их уничтожение, наоборот, усиливает общество, и… и…
— Рационализация, — сказал Штефан. — Я думаю, истинная причина вашего выбора в том, что вас отталкивает мысль о причинении вреда бедным беспомощным тварям. И вы отыскиваете разумно звучащие аргументы, чтобы оправдать свою сентиментальность.
Ульрика поджала губы, пытаясь найти возражения. Может, Штефан прав? А она ведет себя как маленькая деревенская девочка, которая не хочет видеть, как забивают ее любимого теленка, потому что он такой хорошенький и нежный? Ульрика хотела верить, что в основе ее убеждений лежит нечто большее, но она не могла выразить это словами.