— Ну вот мы и пришли, — сказал Штефан.
Ульрика подняла взгляд. Перед ними среди деревьев северной окраины Садов Магнуса встали ворота Музыкальной Академии — две каменные колонны, украшенные богатой резьбой. На их макушке восседали гаргульи, одна играла на флейте, другая на трубе. Ульрика облегченно вздохнула. Теперь дискуссию можно отложить, а за это время она сможет найти убедительные ответы на вопросы Штефана.
Если бы только ее не мучил голод.
Они вошли в ворота и попали в странный сверкающий мир. Место выглядело так, словно безумие, искорежившее Праагу, проявилось здесь во всей силе и красе, но весьма причудливым образом. Архитектурный ансамбль самой Академии казался застывшим в камне безумием — здания со странными углами, шпилями и башнями, отделанные блестящими синими, красными и оранжевыми плитками. Башенки, как грибы из желе, вырастали на крышах там и сям. На каждом шагу стояли фонтаны со статуями мифических героев в энергичных позах и с искаженными, словно на пике чудовищной страсти, лицами. Но внутри здания оставались настолько же темными, насколько яркими снаружи. Академия казалась такой же безлюдной, как и улицы вокруг нее. По квадратному двору прогуливались всего несколько студентов, и для академии музыки здесь царила такая тишина, что это навевало жуть. Ульрика задалась вопросом, куда же все подевались, и мгновенье спустя получила ответ, увидев статую — крылатая женщина с мечом в руке все еще стояла у входа в концертный зал. С ее протянутых рук и мощных ног свисало такое количество черных лент, что издалека они казались покрытыми густым, как у медведя, мехом. Проходя мимо, Ульрика взяла одну из лент. Белыми чернилами на ней значилось: «Андрей Вербицкий, кларнет. Пал в битве при Звенлеве. Да примет его отец Урсун». Все имена записали там, на лентах — виолончелистов, флейтистов, клавесинистов, литавристов. Они отложили прекрасные инструменты и взялись за мечи и копья, чтобы защитить город и страну, которую любили, — и сотни их остались на полях сражений. Ульрика с болью смотрела на эти ленты. Не этих людей должны были встретить враги, обрушившиеся на Кислев. Это не стойкие всадники-унголы, не гордые крылатые гусары из господарей. Просто мальчики, которые завербовались в пешие полки, маршировавшие позади героев, те, кто погиб, так и не успев проявить свой талант. Вот кого не хватало теперь на огромном квадратном дворе.
— Думаю, библиотека здесь, — сказал Штефан, указывая направо.
Ульрика нежно погладила ленты, прежде чем последовать за ним. Эта судьба ожидает всю Праагу, если культисты победят. Каждую статую в городе обовьют черные ленты. Она этого не допустит. По крайней мере, пока жива.
Библиотека представляла собой толстое приземистое здание, покрытое позолотой и лазуритом. Купола ее сверкали, как драгоценные камни. Но внутри царила такая же темнота и тишина, как и везде, и это как нельзя больше подходило для целей Ульрики и Штефана. Они обошли дом сзади, словно любуясь размерами, огляделись, чтобы убедиться в отсутствии случайных наблюдателей, и вскарабкались на небольшой балкон, цепляясь за обильно украшавший стены орнамент. Через стеклянные резные двери виднелся круглый атриум высотой до самой крыши. Галереи — три этажа — кольцами охватывали его. И все они были битком набиты шкафами с книгами.
— Мы можем провести здесь не так много времени, — сказал Штефан, окинув взглядом это великолепие.
— У них должен быть какой-то каталог, — ответила Ульрика с большей уверенностью, чем ощущала.
Еще раз осторожно оглянувшись, она схватилась за дверную ручку и потянула. Два резких рывка, и засов вывалился из замка вместе с куском дерева.
Они проскользнули внутрь и поспешили на первый этаж.
В центре атриума стоял высокий, как кафедра проповедника, стол, окруженный низенькими, словно присевшими перед ним на корточки маленькими столиками. На внешней крышке стола было написано по-кислевитски «Главный библиотекарь». За ним находился невысокий стеллаж, который разве что не стонал под тяжестью сотни массивных фолиантов. Ульрика указала на них рукой и предположила:
— Может, это и есть каталог?
— Давай посмотрим, — сказал Штефан.
Они подошли к нему и оба наугад вытащили по книге. Ульрика раскрыла свою примерно на середине. Тяжелые пергаментные страницы были от руки заполнены аккуратными старинными буквами. Судя по почерку, работали несколько писцов. Названия — слева, аннотации — справа. Сложность заключалась в том, что оригинальные записи пестрили множеством исправлений: что-то вычеркнули, что-то добавили, и теперь прочесть это все практически не представлялось возможным. Слова шли прямо поверх предыдущих записей, новые строки ютились между старыми, стрелки указывали на полностью вычеркнутые абзацы. Аннотации менялись раз шесть-семь. Каждый раз буквы становились все меньше, поскольку последующим редакторам оставалось все меньше и меньше места для примечаний.