Туннели под Новоградом стали слишком оживленными, чтобы спокойно пробираться под ними. Слишком много мутантов шныряло в тенях. Они считали это место принадлежащим им по праву и не собирались церемониться с чужаками. Вампирам пришлось подняться на поверхность. Ульрика съежилась и поникла, когда они со Штефаном снова двинулись среди руин. Солнце лупило ее, словно молотом. Время близилось к полудню, а до убежища в развалинах пекарни оставалось еще кварталов десять. Десять кварталов невыносимых мучений! В конце концов она не смогла больше двигаться, и Штефан донес ее на руках. Тело жгло, как огнем, руки и ноги словно набили тряпками, но хуже всего казался неистовый голод, иссушающий ее. Ульрике надо было немедленно поесть. Схватка с культистами, ожоги, которые она заработала еще в башне, и прогулка под солнцем истощили все силы, которые она почерпнула, выпив ученика музыкальных дел мастера. Вампиру казалось, что если она сейчас не получит крови, то рассыплется в прах.
Штефан положил ее на стол у духовки, на котором когда-то раскатывали тесто. Заглянул под плащ Ульрики и сочувственно зацокал языком, увидев покрытую волдырями кожу. На коже Штефана ожогов не было, но она покраснела, как у вареного лобстера. Руки его дрожали, когда он снял с Ульрики плащ, скатал его и пристроил под ее голову вместо подушки.
— Ждите тут, — сказал он. — Пойду добуду нам что-нибудь поесть.
Ульрика смогла только кивнуть и растянуться на столе. Штефан стремительно покинул пекарню. Девушка лежала и смотрела на кирпичный потолок, не в силах ни расслабиться, ни заснуть. Она дрожала, как натянутая струна, и с каждым движением ослепляющие приступы боли пронзали тело. Ульрике и раньше доводилось получать солнечные ожоги, но они походили на легчайшее прикосновение пылающей кисти по сравнению с тем, что она испытывала сейчас. Тыльная сторона ее рук напоминала кипящее молоко — все было в отвратительных полупрозрачных пузырях, полных гноя. Ульрика потрогала лицо — и здесь такая же картина. Но под оглушительной болью тупо пульсировала еще одна — горел порез на запястье, оставленный серебряным ножом Йодис. Кожа вокруг раны почернела и стала сухой и ломкой, как сгоревшая бумага.
Ульрика не знала, сколько прошло времени. Она то приходила в себя, то проваливалась в тревожные виденья — женщины в старинных платьях из полупрозрачной ткани пытались схватить ее когтистыми руками, человек в балахоне культиста, с провалом вместо лица, вскрывал ее вены осколком оникса, в котором пульсировало алое. Ее вернули в реальность голоса и шаги на ступеньках перед входом в пекарню.
— Порченое не беру, — произнес грубый мужской голос. — Только юных красивых девушек.
— Заверяю вас, — раздался голос Штефана, — она такая красивая, что я бы никогда ее не продал, если бы не тяжелые времена. Красоту, увы, нельзя есть.
Собеседник Штефана грубо рассмеялся. Ульрика нахмурилась, не понимая, что происходит.
— Это точно. Так, ну и где же она?
— Прямо здесь, — сказал Штефан. — В подвале. Повисла пауза.
— В подвале? Что ты задумал? Парочка твоих дружков поджидает меня там, чтобы дать по башке?
— Конечно, нет, — спокойно ответил Штефан. — Вот. Если хотите, я даже отдам вам свой меч, перед тем как спуститься.
— Ладно, не надо, — ответил грубый голос. — Лучше перебдеть, чем недобдеть, правда?
— Правда, — согласился Штефан. — Сейчас я зажгу лампу, и мы спустимся.
Он защелкал кремнем. Ульрика приподнялась на локте и обнажила меч. Штефан решил продать ее? Зачем? Почему он вдруг предал ее?
Арка лестницы осветилась. Заскрипели ступеньки. В подвал спустился Штефан, а следом за ним — ярко, но безвкусно одетый мужчина с лицом наемного убийцы. Мужчина поднял фонарь и прищурился, вглядываясь в темноту. Фонарь осветил его лицо, обнаружились щегольски подкрученные усики и широкая шляпа с перьями, которую он носил поверх черной банданы. Так обычно одевались эсталийские бандиты.
— Где она? — спросил он.
— Вон, на столе, — ответил Штефан. — Ждет вас.