— Идите, — сказал Штефан.
Он подтолкнул Ульрику к двери и развернулся, чтобы встретить накатывающихся преследователей лицом к лицу.
— Я их задержу.
Ульрика начала было подниматься по лестнице, но остановилась.
— Но…
— Нет времени драться с ними за каждую ступеньку, — отрезал он.
Первая волна культистов накатилась на него, Штефан принялся рубить и колоть.
— Идите. С самого начала это была ваша война. Вы и должны ее закончить.
Ульрика недолго поколебалась, а затем взбежала по ступенькам. Она бы предпочла, чтобы Штефан сражался рядом с ней. Но он прав. Исход битвы решали мгновения, которых осталось слишком мало. Она помчалась по лабиринту коридоров, на ходу надевая печальную маску. Еще не хватало, чтобы Энрик узнал ее во время рискованного дебюта Ульрики на большой сцене!
Девушка вылетела из-за кулис. Происходящее на сцене выглядело до того обыденно, что девушка на мгновенье усомнилась во всех своих предположениях. Что может быть более обычным и менее угрожающим, чем солист, играющий на виоле, аккомпанирующий ему оркестр, добродушный дирижер, управляющий оркестром, и публика, приплясывающая в такт и хлопающая в ладоши? Но одного взгляда на слушателей хватило, чтобы иллюзия развеялась без следа. Глаза людей остекленели, в них застыла бессмысленная радость, словно у пьяницы, который уже не помнит себя и откалывает последнюю дикую шутку, перед тем как отключиться. Они пели механически и хлопали, как автоматоны, — очень слаженно, размеренно, все одновременно. Некоторые пытались бороться с чарами темной музыки. Из последних сил противостояли ее призыву, и пот тек по лицам. Пожилой генерал стиснул зубы и сжал кулаки — но все равно кивал в такт. Жрец Дажа яростно ругался, но не переставал хлопать. Они понимали, что происходит, но коварное заклинание опутало их прежде, чем они успели собраться с силами и противостоять ему.
Да и сама Ульрика не стала исключением. Она побежала к сцене сквозь кулисы, но настойчивый ритм так и звал пуститься в пляс, а мелодия, хоть веселая и озорная, едва не заставила ее разрыдаться. Причина, должно быть, заключалась в слепой певице. Ее душа, поглощенная виолой, делала именно то, что сказала Йодис, — ее талант, ее меланхолия попадали прямо в сердца слушателей, открывая путь отравленной музыке виолы, которая развращала их.
Ульрика пришла в бешенство, и оно разбило окутавшие ее чары. Это отвратительно — использовать нечто настолько чистое и истинное, чтобы влить в сердца людей такую грязь!
Она выскочила на сцену, держа меч наготове.
Публика ахнула. Падуровский повернулся, увидел ее и закричал, предупреждая Валтарина. Но ни один из них не мог остановиться и отвлечься — тогда чары виолы разрушились бы. Подбегая к оркестру, Ульрика воспрянула духом. Все, что нужно сделать, чтобы прекратить это чудовищное представление, — зарубить Валтарина. Однако, когда между ними оставалось шагов пять, солист обернулся, сверкнул глазами и заиграл бешеную джигу. Оркестр под руководством Падуровского подхватил мелодию. Валтарин метал в Ульрику звуки, как дротики. Вся магическая мощь виолы обрушилась на девушку. Она пошатнулась, а затем начала танцевать, дергаясь и скача по сцене, как кукла на веревочках. Вампир полностью потеряла контроль над своим телом.
Публика взорвалась смехом, аплодисменты стали громче. Люди решили, что происходящее — часть представления. А что они еще могли подумать? В маске трагедии со слезой на щеке, бешено танцующая, Ульрика наверняка выглядела комично. Она пыталась противостоять чарам виолы, но ее ноги продолжать выписывать коленца. Чем сильнее Ульрика рвалась из-под чар проклятого инструмента, тем сильнее виола давила на нее, заставляя прыгать и размахивать ногами.
Так может, стоит уступить столь превосходящей силе?
Ульрика позволила музыке овладеть ею, подчинилась ритму и в танце двинулась в сторону Валтарина, изящно размахивая в такт мечом. Глаза музыканта расширились от испуга, он попятился. Ульрика ухмыльнулась. Это сработало — позволить ветру наполнить свои паруса, вместо того чтобы грести против него. Она исполнила лихой пируэт и оказалась уже меньше чем в футе от Валтарина.
Падуровский прыгнул, заслоняя от нее музыканта. Его сиреневый сюртук развевался. Он наставил на Ульрику дирижерскую палочку, словно кинжал.
— Как вы все видите, господа, — воскликнул он, ухмыляясь, — музыка и культура — лучшее оружие против жестокости и варварства!