Она вытряхнула все из походной сумы и подвергла свои скудные пожитки вдумчивой ревизии в поисках того, что могло бы сыграть роль вуали. Можно замотать голову остатками разорванной рубашки, но она белая. На солнце сквозь нее почти ничего не будет видно. Ульрике нужно что-то черное и тонкое. И тут она вспомнила. Работорговец, которого Штефан заманил в подвал, чтобы накормить ее, — он носил под шляпой черную повязку!
Ульрика бросилась в закоулок подвала, куда они спрятали труп. Тело все еще лежало там. Она стянула повязку с головы трупа и принюхалась. Повязка пахла отвратительно — дешевым одеколоном и трехдневным трупом. Но выбирать не приходилось. Ульрика прикрыла лицо, крепко связав повязку надо лбом и под шеей, а оставшиеся свободными концы заправила под воротник.
Затем она надела поверх вуали маску и натянула капюшон так глубоко, насколько это возможно. Надела перчатки для верховой езды и расправила подвороты, чтобы они зашли выше края рукавов. Вот теперь можно выйти на улицу. Ее костюм завершен. Правда, он сковывал движения хуже, чем латная кираса, и был чудовищно жарким. Ульрика ни секунды не сомневалась, что даже здесь, в Прааге, где люди одевались кто во что горазд, она получит причитающуюся ей порцию удивленных взглядов. Но так можно безбоязненно выйти на улицу днем, прямо под лучи солнца — или, по крайней мере, надеяться на это. Узнать это можно только одним способом.
Ульрика развернула плечи и стала подниматься по лестнице, а затем вышла из развалин пекарни на свет солнца.
Сначала она подумала, что ей повезло — день выдался пасмурным. Но, не проведя под открытым небом и минуты, она почти сочла свою дерзкую идею глупой ошибкой, сдалась и вернулась в убежище. Костюм и сам по себе был очень теплым, а под лучами солнца — даже теми немногими, что пробились сквозь тучи, — Ульрика как будто находилась в полном доспехе посреди Нехекхарской пустыни. Она чувствовала себя цыпленком, которого поджаривают на вертеле, даже когда шла по тенистой стороне улицы. Солнце, как пиявка, с каждым шагом высасывало из Ульрики силы, голова ее кружилась, мысли путались. Но это оставался единственный способ добраться до особняка Евгении. Можно попробовать пройти туннелями канализации, но они слишком густо населены, чтобы Ульрике удалось уклониться от встречи со всеми их обитателями; неизбежные стычки задержали бы ее, а она не могла позволить Штефану добраться до особняка Евгении первым.
Праага выглядела такой же усталой и сбитой с толку, как и сама Ульрика. Безумное веселье, оглушившее ее по прибытии в город, исчезло. На улицах больше не слышалось ни смеха, ни пения. Солдаты, торговцы и нищие, которые попадались ей на улице, тихо скользили мимо, вялые и подавленные — так возвращается домой перебравший гуляка, пошатываясь и с трудом переставляя ноги. На рынках только и говорили, что о вспышке безумия и гибели половины зрителей на вчерашнем концерте в Оперном театре, о культистах, чьи почерневшие обугленные тела грудой свалили перед ним, — и о том, что это наверняка не все, что проклятые твари все еще бродят и скрываются где-то в городе.
Ульрика задумалась, а не связан ли всеобщий упадок духа с уничтожением Фьеромонте. Может, сидевший в ней демон одним своим присутствием способствовал музыкальной вакханалии, творившейся на улицах города. Но теперь виола уничтожена, демон, запертый в ней, вернулся в свой мир, и маниакальное желание петь и плясать ушло вместе с ним.
Или, возможно, все дело в том, что сейчас утро. Ульрика давненько не выходила на улицу в это время суток.
Добравшись до тихого тупичка, где расположилось убежище Евгении, Ульрика осторожно изучила его и покрутилась вокруг пересохшего фонтана со статуей Сальяки. Она хотела найти или Штефана, или какие-нибудь его следы, если он здесь уже побывал. Но она ничего подозрительного не обнаружила. Невзрачный домик Евгении не нес на себе никаких следов штурма, он выглядел почти заброшенным, как и раньше. Ульрика подошла к передней двери и постучала, устало прислонившись к двери.
Ответа не последовало.
Она снова постучала. Ждать пришлось очень долго, но наконец за дверью раздались шаги.
— Уходите, — раздался голос, и Ульрика узнала одного из охранников Евгении. — Госпожа не принимает.