— Надо спуститься, — решила Ульрика. — Укрыться от слежки с неба.
— Я знаю подходящее место. — Фамке повернула на юг. — Сюда.
Ульрика с сомнением двинулась за ней.
— Что за место? Откуда вы его знаете?
Фамке ухмыльнулась через плечо.
— Разве вы не помните? Я здесь родилась. Эти улицы были моим домом, пока Гермиона не забрала меня. Идемте.
Ульрика побежала за ней, перескакивая с крыши на крышу под визг летучей мыши сверху и топанье людей-ищеек снизу. Крыши домов становились все круче и трухлявее, а улицы и проулки — уже и извилистее. Вскоре Ульрика даже не видела земли между ветхими карнизами зданий.
— Это Лабиринт, — сказала Фамке. — Мой дом. Говорят, человек может прожить тут всю жизнь и так и не увидеть солнца. Идемте. Сюда.
Она шагнула на край крыши, нависавшей над глубоким колодцем тьмы, образованным задними стенами четырех полуразвалившихся домов, и прыгнула на крытый навесом балкончик, который, по-видимому, крепился к зданию при помощи просмоленной веревки и молитвы.
Ульрика последовала за подругой, боясь, что тут же провалится, но балкон устоял, и Фамке, распахнув окно, служившее здесь заодно и дверью, залезла внутрь.
— Они спускаются! — заверещала ламия с небес. — Юго-запад! Юго-запад!
Фамке провела Ульрику через грязную квартиру, битком набитую рядами спящих мужчин и женщин и наполненную дымом черного лотоса, а потом вниз, через весь дом — по сравнению с которым тот, первый, казался почти что дворцом графини Эммануэль. Кое-как укрепленные лестницы шатались и прогибались, каждый пролет недосчитывался отдельных ступеней, стены почернели от гнили и плесени. На лестничных площадках вповалку лежали мужчины, женщины и дети, грубые рисунки на дверях квартир рекламировали услуги, предоставляемые их жильцами: окровавленные ножи, отрубленные конечности, дымящиеся трубки, женские торсы с преувеличенными прелестями. Стоявшие в проемах опасливо отшатывались от пробегающих мимо Фамке и Ульрики. Здесь было жарко, как в печке, и воняло дерьмом, гнилью, куревом — со сладковатым налетом ядовитого пойла.
— Вы здесь родились? — недоверчиво спросила Ульрика. Ей казалось невозможным, что такая красота могла появиться из такого уродства.
Фамке кивнула.
— И я по-прежнему жила бы здесь, если бы отец не продал меня одному из кавалеров леди Гермионы. Тот рассказал ей обо мне — и она меня забрала.
Они добрались до нижнего этажа, и Ульрика выглянула наружу, проверяя, нет ли поблизости ламий. Улица — немногим отличающаяся от грязной канавы между зданиями — оказалась уже тамбура, в котором стояла вампирка, и темно там было так же. С обеих сторон улица изгибалась, так что разглядеть что-либо находящееся дальше чем в двадцати шагах было невозможно; повсюду, точно крысы вдоль плинтуса, сновали сгорбленные фигуры. Издалека неслись звуки яростной ругани, буйного веселья, свирепой драки, но ламии никак не проявлялись.
— Сюда. — Фамке указала направо.
Двинувшись за ней, Ульрика глянула вверх, опасаясь заметить кружащую над головой женщину — летучую мышь, но Фамке не соврала. Увидеть отсюда ночные небеса не представлялось возможным. Промежутки между зданиями на высоте сужались, каждый следующий этаж прижимался к соседу теснее, чем предыдущий. Кроме того, от стены к стене тянулись балконы, навесы, бельевые веревки, дощатые мостки, образуя беспорядочный многослойный потолок, сквозь который проглядывали лишь крохотные рваные лоскутки неба.
— Отлично, — заметила Ульрика. — Спорю, я могла бы ходить тут даже днем.
Фамке скорчила гримасу.
— А я — нет. Я сгораю даже в последних закатных лучах. Лежащее на мне проклятье тяжелее, чем у большинства, — так говорит леди Гермиона. — Она пожала плечами. — Впрочем, неважно. Я знаю тут сотни мест, где можно переждать день.
После еще нескольких поворотов, спустившись по щербатой каменной лестнице, Фамке вывела Ульрику на улицу чуть пошире прочих. Когда-то она могла быть здешним главным проспектом, но за многие годы верхние этажи возвышающихся по обе стороны трущоб надстроились, расширились и прижались друг к другу настолько, что улица казалась теперь подземной пещерой, и лишь зигзагообразная расщелина между стенами пропускала скудные лучи лунного света.
Ульрика испугалась, что и этой бреши может оказаться достаточно для крылатой наблюдательницы, но зря — на земле их было вовсе не видно, поскольку от стены до стены пространство заполнял блошиный рынок всяческого разношерстного барахла и растянутые над каждой стойкой засаленные навесы перекрывали друг друга, как тряпочки на лоскутном одеяле.