— Лады.
Фамке первой прошла по выложенному кирпичами коридору, который вывел их в большую комнату с низким потолком, чем-то напоминавшую зал таверны, только без тамошнего веселья. Здесь стояли столы и лавки, витал запах скверного пива и еще более скверной еды, смешанный с чадом ламп, свисавших с почерневших дубовых балок, но немногочисленные мужчины и женщины, сидевшие на скамьях, переговаривались тихим шепотом или вовсе молчали.
Фамке и Ульрика, направившиеся к оконцу в дальней стене, притягивали к себе все взгляды. Ульрике это не понравилось. Что видят глаза, о том могут рассказать языки. Ей хотелось развернуться и уйти, но это мир Фамке — и она, верно, знала, что делает.
Окошко напоминало будку кассира в построенном гномами банке — окруженное крепкими стенами, перегороженное толстыми прутьями, со щелью в самом низу, через которую можно передать что-нибудь мелкое. За окошком сидела, покуривая трубку, сгорбленная старуха в грязной ночной сорочке. Вонь табака и джина просачивалась сквозь решетку как ночной туман.
— Ну-ка, кто это? — спросила она, щуря слезящиеся глаза. — О, это же крошка Фамке. Утопите меня, если ты не стала еще милее прежнего, дорогуша.
— Привет, Матушка, — поздоровалась Фамке. — Рада видеть тебя в здравии.
— Хех. Здравие мое соответствует возрасту, а вот тебя я не видала со времен смерти твоего папаши. — Она ухмыльнулась, показав беззубые десны. — Ты, кстати, не приложила к этому ручку, а?
Фамке нервно рассмеялась, но старая карга продолжила, не дожидаясь ответа:
— Нет, не то чтобы я винила тебя, кабы так. Он был настоящий ублюдок, и хорошо, что мы от него избавились. Но теперь ты ведь хочешь комнату, а? Для себя и своего удалого селезня?
Ульрика улыбнулась лести и поклонилась.
— Да, Матушка, — кивнула Фамке. — На ночь или две.
Она сняла с запястья тонкий золотой браслет и сунула его в щель.
— Хорошо-о-о. — Матушка ловко цапнула украшение и принялась вертеть его в дюйме от глаз. — Сойде-е-ет. Кто-нибудь придет за вами?
Фамке с Ульрикой переглянулись.
— Маловероятно.
Матушка Проруха хитро улыбнулась.
— Маловероятно, но возможно. Что ж, проблемы удваивают цену. — Она щелкнула желтыми от табака пальцами. — Еще одна побрякушка, но ты получишь ее назад, если шума не будет.
Ульрика нахмурилась. За такой браслет можно неделю прожить в отеле на Гандельбезирк. Два браслета за две ночи — это возмутительно. Однако Фамке не стала жаловаться и отправила в щель еще одну изящную цепочку с руки.
Матушка кивнула, удовлетворенная, сняла с висящей сбоку от нее доски отмычку и переправила ее на ту сторону оконца.
— Третий этаж, вторая дверь налево. Еда, питье, уборная здесь, внизу. Если нужен врач — никаких вопросов, мне ли не знать. Это, конечно, будет кой-чего стоить, но он дело свое знает. Если задержитесь, заплатите вперед. Матушка берет золотом и серебром, а не обещаниями. Улавливаешь?
— Да, Матушка. — Фамке взяла ключ. — Спасибо.
Они с Ульрикой направились к лестнице слева. И снова все глаза провожали их… хотя в основном пялились на Фамке. И в основном мужчины — похотливо, разинув рты и чуть не облизываясь. Те, что понаглей, ухмылялись, подмигивали и бормотали сальности. Ульрика, конечно, знала, что Фамке красива, но среди ламий она казалась всего лишь одной из многих. А здесь она выглядела королевой, идущей по лепрозорию, — и, как королева, подбирала юбки и передергивалась от отвращения.
— Спокойней. — Ульрика стиснула локоть подруги.
Фамке выпрямилась и продолжила путь, но шепотки преследовали их, и ее снова затрясло.
— Это дочка Лейбрандта, — сказал один мужлан. — Не узнал ее в этих одежках.
— И без пяток, задранных к ушам, — хихикнул другой.
— Приносила папаше своему, пока тот не помер, немало звона, — заметил третий. — Не отказался бы, кабы она и для меня делала то ж.
Фамке обернулась к мужчине, сверкая глазами.
— Никто и никогда меня больше не продаст, слышишь, ты! Мой отец сдох, и то же случится с любым сутенером, который вздумает протянуть ко мне лапы!
В комнате воцарилось молчание. Ульрика, стискивая руку Фамке, тащила ее за собой.
— Пошли, ну давай же.
Грузный мужчина с обрюзгшим лицом поднялся из-за стола.
— Ты, значит, пришила-таки своего папашу, а, крошка?
Матушка Проруха заколотила клюкой по прутьям решетки.
— Не суй нос не в свое дело! Все вы негодяи-злодеи, но когда вы у Матушки — то ша, перемирие! Любой, кто окрысится на другого под моей крышей, окажется в канаве, и не важно, под кем он ходит. Дошло?