— Вы все равно не смогли бы. Сами знаете. Они больше не ваш народ.
— Верно, не мой! — злобно прорычала Фамке. — Грязное отребье! Надо было залить весь Лабиринт кровью!
Скользкое, нездоровое беспокойство заворочалось в животе Ульрики. Раньше — равнодушие, теперь — ярость. Фамке ненавидела мужчин и думала о них только плохое, но во всем остальном она проявляла такую мягкость и добродушие, что Ульрике никогда даже не приходило в голову, что девушка может и не разделять ее мнения насчет того, как должен вести себя вампир.
— Фамке, — нерешительно начала она, — тот мужчина, из которого вы пили…
— Я не должна была этого делать. Знаю. Следовало потерпеть.
— Ну, да, но дело не в этом. Он — он что, навязался вам силой? Он угрожал вам?
— Э? Нет. Я же говорила. Он принес деньги.
— Хорошо, но — но если бы вы ему отказали, как думаете, он бы?..
Фамке приподняла бровь.
— Вы о чем?
Ульрика смущенно молчала. Не хотелось ей говорить, что она не одобряет привычек Фамке, но если они собираются жить вместе, возможно, лучше сказать это сейчас, не дожидаясь осложнений.
— Я очень разборчива в еде, — решилась она наконец. — Я бы не стала пить из него.
Фамке пожала плечами.
— Я тоже. Не люблю мужчин, даже в качестве корма. Но…
— Я имела в виду — я охочусь только на хищников. На тех, кто убивает невинных.
Фамке помолчала. Потом неуверенно хихикнула.
— Да ну. Вы смеетесь?
— Я дала обет.
Фамке повернула к Ульрике лицо.
— Но… но почему? Не понимаю…
Теперь пожала плечами Ульрика.
— Не хочу пачкать руки в невинной крови, — сказала она. — Не хочу стать чудовищем.
— Они не невинны, — возразила Фамке. — Вы же их видели. Они ненавидят нас. Они убили бы нас безо всякой жалости. Почему же мы не можем делать того же с ними?
Штефан говорил то же самое и с легкостью находил нестыковки в контраргументах Ульрики, но Штефан оказался абсолютно бессердечным. А Фамке всегда проявляла такую чуткость… Возможно, Ульрика все-таки сможет убедить ее взглянуть на ситуацию со своей стороны.
— Ну, есть и прагматические причины, — начала она. — Как вы только что видели, резня без разбора лишь будоражит скот, что нежелательно, а убийство разбойников укрепляет Империю, а нам, ламиям, выгодно, чтобы Империя была сильной, поскольку сестринство нашло здесь приют, но… — Она взъерошила свои стриженые волосы, помолчала и продолжила: — Но ладно, я признаю, что это всего лишь логическое обоснование. Я охочусь на хищников, потому что не хочу охотиться на слабых, вне зависимости от того, что обо мне подумают. Их ненависть рождена страхом, и я их за это не виню. Но и разжигать страх я не стану. У них и так есть чего бояться — в избытке.
Фамке пристально посмотрела на нее.
— Вы все еще хотите быть человеком.
Ком застрял у Ульрики в горле.
— А вы нет?
Фамке вновь рассмеялась, только на сей раз хрипло.
— Я рассталась со своей прежней жизнью сразу, как только смогла. Ха! Если бы Гермиона не предложила мне нежизнь, я выбрала бы обычную смерть. Я и яд уже приготовила, только выжидала момент, чтобы скормить его отцу, а потом проглотить самой. Тогда-то она и пришла и забрала меня.
Ульрика моргнула, но сказать что-либо не успела — Фамке вывернулась из ее объятий и заглянула ей прямо в глаза, дрожа от прилива эмоций.
— Вы при жизни никогда не были слабой, да? Вы — дочь аристократа. Вы учились фехтовать. Умеете скакать верхом, драться. А я — мышь. Милая маленькая мышка. Я знаю, что слабые и невинные делают с теми, кто слабее и невиннее их. Говорят ведь — сточные воды текут под гору. Как и побои. Мышку каждый старается раздавить. — Она вскинула руки, выпустила когти. — Я больше не мышь. Я — кошка. Теперь я давлю мышей!
Если бы вампиры могли рыдать, слезы струились бы сейчас по лицу Фамке. А так ее душили сухие всхлипы, да нижняя губа дергалась и кривилась. Ульрика, подчинившись инстинкту, вновь порывисто обняла подругу.
— Я не знала, — сказала она. — Вы мне рассказывали, но я не понимала. Простите.
Трясущаяся Фамке прижалась к ней, и Ульрика погладила ее по голове. Да, глупо полагать, что девчонка из Лабиринта сумеет увидеть жизнь так же, как Ульрика. Милосердие и сострадание — удел немногих благородных, способных их даровать. Бедность себе такую роскошь позволить не может. Ульрике стало стыдно, словно она высмеяла чье-то неумение пользоваться за обедом вилкой, когда у него и стола-то не было.
— Простите меня, — повторила она. — Я не имела права указывать вам, кем питаться. Вы вольны делать что угодно, но… но…