Ульрика лежала, свернувшись калачиком, вклинившись в крохотное свободное пространство чердака под скошенной крышей полуразрушенной высотки, прячась от вопящей возмущенной толпы на улице, ищущей ее и жаждущей смерти.
Прошло несколько часов, кровь кучера немало поспособствовала исцелению обожженной кожи и сломанных ребер, но не приглушила жгучей агонии сердца. На самом деле, когда телесная боль унялась, душевные муки лишь обострились. Убийство шлюх и их селезня принесло Ульрике свирепую, но мимолетную радость. Да и как она могла длиться, если Фамке по-прежнему остается черным скелетом, по-прежнему винит Ульрику в своей участи — да и Ульрика винит себя. Горстки смертей недостаточно, чтобы облегчить такое множество ран — совсем недостаточно. Они — всего лишь несколько капель крови, растворившихся в бушующем черном океане боли. Нужны сотни, тысячи смертей, гибель города или народа, чтобы утопить страдания Ульрики. Она оскалилась. Ей хотелось вонзить клыки в глотку мира, чтобы высосать его досуха, — и вот, лежа в тесноте, она вдруг поняла, кто способен дать ей такую возможность.
Теперь она знала, куда идти.
ГЛАВА 13
ЗАКАЛЕННЫЙ КЛИНОК
— Значит, вы наконец передумали.
Ульрика обернулась, стискивая рукоять рапиры. На коньке крыши над ней стояла темная фигура, окутанная тенями. Она не слышала приближения вампира. Впрочем, услышать сейчас что-либо вообще сложно. Перед закатом над Нульном разразилась летняя гроза. Стену теплого дождя не колебал ни малейший ветерок. Струи разбивались о крышу и стекали по ней с оглушительным шипением. Почему гроза не грянула днем раньше? Почему тучи не заслонили то утреннее солнце?
— Вам нет нужды прятать лицо, сильванец, — усмехнулась Ульрика. — Вы тот «убийца вампиров», который натравил на меня толпу. Тот, кто подстрекал людей сжечь госпиталь Шалльи.
Сильванец спустился по скату, и тень соскользнула с него, словно он вышел из-под козырька. Лицо его оказалось в точности таким, каким его запомнила Ульрика: резким, мужественным, с подстриженной черной с проседью бородкой, — но фанатизм, пылавший в глазах, когда вампир обращался к толпе, сменился холодной насмешкой. Кроме того, он уже снял одежду охотника на вампиров. Теперь он облачился в черный наряд для верховой езды, сапоги с кавалерийскими шпорами и длинный дождевик.
— Еще и наблюдательна, — произнес он звучным голосом. Вампир был выше Ульрики на полголовы и гораздо шире в плечах. — Я знал, что не ошибся на ваш счет.
— А я уверена, что не ошиблась насчет вас.
— И все же вы здесь. — Он убрал с ее глаз мокрую прядь. — Сердце ваше полно ярости и готово присоединиться ко мне. Почему?
Ульрика стиснула кулаки.
— Месть.
— Кому? Сестрам? Госпоже? Тем, кто сжег вашу любимую Фамке?
Ульрика отшатнулась.
— Откуда вы знаете?
— Сестринство ни о чем другом сейчас и не говорит, — ответил вампир. — Мои шпионы — те, которых вы еще не обнаружили, — сообщили, что все требуют вашей смерти. Даже ваша госпожа согласилась.
Ульрика сглотнула.
— Они… они не сказали, Фамке?..
— Она жива, но ожоги серьезные. Возможно, она никогда не оправится.
Сердце Ульрики сжалось. Все страхи, терзавшие ее с тех пор, как она убежала от ворот Гермионы, претворились в жизнь. Худшей судьбы для Фамке и представить нельзя. А виновата она, Ульрика.
Она вскинула глаза на сильванца, трясясь от гнева.
— Всем, — сказала она. — Я хочу отомстить им всем. Люди должны умереть за свой зашоренный, закоснелый страх. Мои сестры должны умереть за то, что выгнали нас, когда мы ничего не сделали, а моя госпожа должна умереть за то, что отвернулась от меня и согласилась с их идиотским эдиктом. И леди Гермиона. Она тоже должна умереть. Если бы не ее злоба, я все еще была бы в руках Ламии, а Фамке оставалась бы цела.
— Тогда я, пожалуй, должен поблагодарить ее, — хмыкнул сильванец. — Ибо без ее злобы я лишился бы храброго и способного бойца. Если вы, конечно, здесь именно для того, чтобы присоединиться ко мне.
— Да, — отрезала Ульрика.
— Уверены? Наша цель — убить императора Карла-Франца и подготовить почву для вторжения моего господина. Хотите помочь нам в этом? Готовы убить образец человеческих добродетелей и ввергнуть мир людей в пучину войны и восстания?
Лица толпы, следившей за сожжением Фамке, всплыли в сознании Ульрики — ухмыляющиеся, хохочущие, ненавидящие.