— Нет у людей никаких образцов, — выплюнула она. — Они как перепуганные дети, набрасывающиеся на то, чего не понимают. Я хочу увидеть, как они все сгорят.
Сильванец приподнял бровь.
— Даже невинные? Женщины, дети, сторонники мира?
— Невинных нет. Женщины ничем не лучше мужчин и даже детей растят такими же дураками, как их родители.
— И вы не станете колебаться, столкнувшись в бою со своими сестрами? Не опустите клинок, увидев госпожу?
— Мои сестры — стая вероломных кошек, — фыркнула Ульрика. — А моя госпожа не станет противиться им, хотя и знает, что они дуры. Она такая же, как и остальные.
— Вы не ответили на вопрос. Вы готовы сражаться с ними? Против них?
— Да, — кивнула Ульрика. — Охотно.
— Даже с графиней?
Ульрика замешкалась, но вспомнила слова сильванца: Габриелла согласилась с другими, что Ульрику следует убить на месте.
— Даже с графиней.
Сильванец кивнул.
— Я не вижу обмана в вашем сердце и разуме. Ваша ненависть и гнев настоящие, хотя надо еще посмотреть, не поостынут ли они со временем. Пока же, однако, вы — отличный закаленный клинок, горячий, только что с наковальни, и, если пожелаете, я найду применение его острому лезвию.
Ульрика наклонила голову.
— С самого возвращения в Нульн я хочу только одного — драться. Я готова.
Сильванец протянул мокрую руку в черной перчатке.
— Тогда добро пожаловать в свою истинную семью, Ульрика Магдова-Страхова. Вы наконец дома.
Ульрика пожала руку вампира.
— Спасибо, мой… э…
Он щелкнул каблуками и по-кавалерийски поклонился.
— Граф Григор фон Мессингхоф, правитель Фербогенвальда, командующий авангардом Возрожденной Сильвании.
— Господин граф, — поклонилась в ответ Ульрика. Кланяться ей нравилось определенно больше, чем приседать в реверансе.
— Идемте, боярыня. — Фон Мессингхоф вновь двинулся к гребню крыши. — Вы хотели найти мой лагерь. Я отведу вас туда.
Ульрика запнулась, озадаченная.
— Генерал, но городские ворота там…
Вампир улыбнулся свысока.
— Выйти из города можно не только через ворота, боярыня.
С этими словами он сунул два пальца в рот и свистнул, произведя звук такой высоты, что, если бы не сверхъестественный слух, Ульрика едва ли услышала бы его.
Над головой громко захлопали крылья, и дождь на миг прекратился. Ульрика инстинктивно пригнулась, потом задрала голову и увидела снижающееся кругами чудовище из ночного кошмара, гноящийся ужас с плоским носом и кожистыми крыльями летучей мыши, но с мощным львиным телом и когтистыми лапами грифона.
Сходство твари со столь благородным зверем делало ее очевидную неправильность еще отвратительнее. Вместо шерсти туловище монстра покрывала чешуя, напоминавшая растрескавшиеся желтоватые ногти, местами отвалившаяся и обнажившая сморщенную серую куриную кожу. Густая грива спутанных косм свисала с головы бахромчатым капюшоном, а из широкой перевернутой пасти летучей мыши торчали болтающиеся отростки-щупальца, создающие впечатление, что тварь наполовину проглотила кальмара.
Сперва Ульрика решила, что голова летучей мыши и крылья — последствия мутации, но когда существо приземлилось возле фон Мессингхофа, она увидела, что эти части пришиты к туловищу грифона толстым шнуром и швы сочатся черным ихором. От запаха твари горели глаза. Воняло чудовище как сточная канава, полная дохлых змеи, а мертвые пустые глаза, глядящие из-под мокрых лохм, внушали тошнотворный ужас.
Генерал похлопал монстра по чешуйчатому плечу и взобрался в замысловатое седло, закрепленное на шее твари так, чтобы не мешать крыльям. Затем вампир протянул руку Ульрике. Та медлила.
— Идемте, — поторопил фон Мессингхоф. — Он не кусается.
— Меня больше беспокоит, не развалится ли он на части.
Генерал раскатисто рассмеялся.
— Не бойтесь. Мои познания в некромантии велики. Он куда крепче, чем выглядит.
Слова его не слишком убедили Ульрику, но все же она ухватилась за руку фон Мессингхофа и позволила втащить себя в седло, устроившись за спиной вампира.
— Держитесь крепче, — велел он и пришпорил чудовище. То подобралось, подскочило к краю крыши — и взмыло в воздух, мощно хлопая крыльями.
Когда край крыши исчез, и земля стремительно полетела вниз, желудок Ульрики провалился и запутался в кишках. Она уже летала прежде — на воздушном корабле Малакая Макайссона, но сейчас все было по-другому. Тогда она сидела в металлической гондоле и чувствовала себя странно оторванной от далекой земли, проносившейся под иллюминаторами и больше напоминавшей нарисованный пейзаж. Здесь же, когда ливень хлестал в лицо, а мышцы немертвой твари — летучей мыши — грифона напрягались и расслаблялись под ней и ничто не удерживало от падения, кроме собственных рук, обвитых вокруг талии фон Мессингхофа, никакой «оторванности», оказывается, не ощущалось. Ульрика была окружена миром, обнажена перед ним и прекрасно осознавала, насколько они высоко — и насколько она хрупка.