Происходящее ужасало — и одновременно возбуждало, как ничто иное. Ульрика всегда думала, что ничто в мире не способно сравниться с радостью и свободой скачки на лошади во весь опор, но полет, возможно, мог потеснить верховую езду. Монстр умел пикировать и крениться, подниматься и падать, пересекать любую местность с головокружительной скоростью. Никакая стена не преградит ему путь. Никакая река не замедлит продвижение. На таком скакуне можно отправиться куда угодно: через моря, на вершины гор, во вражеские тылы, в Праагу и Альтдорф, в любое место, которое Ульрика когда-либо хотела посетить.
Она снова глянула вниз и увидела проносившиеся под ними стены Нульна, солдат и пушки, мокрые и блестящие в свете факелов, и укол беспокойства несколько приглушил азарт.
— Нас не увидят? — спросила Ульрика.
Фон Мессингхоф лукаво улыбнулся через плечо.
— Если я не хочу, чтобы кто-то что-то видел, никто ничего не видит. Меня выбрали командующим этой армией, потому что я умею прятать. Свое лицо, шпионов, свою истинную натуру, тысячу человек в сердце вражеской земли — все равно что. Скрыть крылатую бестию и ее наездников не так уж сложно. Нас даже не услышат.
Он резко послал тварь вниз, так что она пронеслась прямо над головами солдат на стенах. Те даже не подняли глаз, хотя нагнанный чудовищем ветер взъерошил волосы людей, а фон Мессингхоф, смеясь, пришпорил скакуна, направив его к бесконечной черной полосе Штирвудского леса, на север от бледного лоскутного одеяла возделанных полей Нульна.
Позже, когда они летели над густым, исходящим паром ковром леса так долго, что никаких краев его было уже не разглядеть, фон Мессингхоф натянул поводья крылатого кошмара, и тот начал снижаться плавной спиралью. Ульрика не заметила ни просеки, ни прогалины и опасалась, что они вот-вот врежутся в вершины деревьев, но, когда они приблизились к кронам, она разглядела, что какие-то деревья вовсе не деревья, а как будто призраки деревьев, просвечивающие миражи, сквозь которые уже различались ряды палаток и лагерные костры.
Голова Ульрики закружилась, когда они нырнули в этот иллюзорный покров, но потом все стало четким и ясным. Она услышала звуки и запахи маленького палаточного городка с тренировочными площадками, загонами, кузницами, кухнями и повозками, разместившегося на укромной поляне и под деревьями. Ульрику душили эмоции. Она впитывала мерный звон кузнечного молота, уютную вонь лошадей, мочи и сена, вид сгорбившихся у костров солдат под дождем, приводящих в порядок сбрую и оружие. После долгого пребывания среди ламий, в атмосфере духов, бархата, спертого воздуха и чопорных салонов, все вокруг казалось Ульрике раем. Она выросла в подобных лагерях, отправляясь с отцом в долгие патрули к перевалу Черной Крови или в Страну Троллей, чтобы пресечь разбойничьи набеги. Она спала в таких же палатках и просыпалась от звуков сигнальной трубы, призывающих к действию. Она ела у таких же костров и обменивалась шутками с такими же людьми. Она словно вернулась домой и чуть не плакала, осознавая это.
Несколько мужчин вышли встретить фон Мессингхофа, посадившего крылатую бестию на тренировочную площадку. Спустившись на землю, вампир протянул руку Ульрике, но та, презрев помощь, спрыгнула сама. Спешиваться она умела — вне зависимости от скакуна.
— С возвращением, милорд, — сказал пожилой человек в строгой одежде дворецкого — действительно человек, поскольку Ульрика слышала его сердце. — Рад видеть, что вы благополучно…
Молодой светловолосый вампир в кожаных одеждах, со страшными, уродующими лицо шрамами, выступил вперед, прервав человека.
— Новые ламийские патрули, господин граф, — доложил он. — С ними старая карга, способная видеть сквозь тени.
— Вам не следовало задерживаться так надолго, — произнесло нараспев сгорбившееся под зонтом тощее, как привидение, существо в белом балахоне с капюшоном. Лица Ульрика не видела, сердечного жара не ощущала. Значит, вампир, хотя пол определить трудно. — Меж тем как дела здесь требуют вашего неотложного внимания. Кодреску угрожает…
— Господин, — вставил другой вампир, высокий, худой и надменный, с длинными густыми волосами, серебрящимися под дождем. — Та честь, что вы оказали Кодреску, должна принадлежать мне. Я верен там, где он своенравен.