— Да, ламии говорили, — кивнула Ульрика.
— Но убить его должна не хворь, — продолжил фон Мессингхоф. — Мы хотим, чтобы он погиб в бою и чтобы весь мир считал, что от руки Ламии. Однако, если покушение не удастся, он все равно должен умереть, и тогда доктор Гэблер станет нашим скрытым клинком.
Он улыбнулся.
— Лекари и магистры императора не смогли излечить его, но герр доктор Гэблер знает верное средство, а поскольку он — личный врач графини Эммануэль, ему позволят осмотреть императора, и вот тогда-то он и отравит его.
Ульрика нахмурилась.
— Но тогда никто не узнает, что Карла-Франца убила Ламия.
— О, узнает, узнает, — ответил фон Мессингхоф. — Поскольку вскоре выяснится, что герр доктор был жертвой ламийского обмана. — Граф пожал плечами. — Не совсем та смерть, которая нам желательна, но подойдет, если другие варианты провалятся.
— А какова наша роль? — спросила Отилия.
Фон Мессингхоф усмехнулся.
— Ну, добрый доктор пока не стал жертвой ламийского обмана. — Он постучал пальцем по карте в месте, обозначенном как Легенфельд, — выше по реке Авер к востоку от Нульна. — У Гэблера есть сын, Дирк, которого он очень любит. Дирк — капитан гарнизона, охраняющего легенфельдский мост. Мы похитим мальчишку, а папаша получит от сына записку — с приложенным к ней отрезанным пальцем. — Он посмотрел на женщин. — Но есть одна трудность. Если о пропаже парня станет известно, если его объявят в розыск, охрана императора может заподозрить, что кто-то пытается повлиять на Гэблера, и его не подпустят к императору.
Ульрика нахмурилась.
— Но как похитить сына, чтобы его не объявили в розыск?
— Его объявят погибшим, — сказала Отилия.
— Отлично, любимая, — кивнул фон Мессингхоф. — Вы хорошо учитесь. Он погибнет на дуэли, защищая честь леди, а потом сгорит.
— А я, значит, дуэлянт? — спросила Ульрика.
— И поджигатель, — подтвердил фон Мессингхоф.
Ульрика вздрогнула, невольно вспомнив горящую на солнце Фамке.
— Я не люблю огонь.
Генерал спокойно посмотрел на нее.
— Вполне объяснимо, но я подумал, вам понравилось сжигать людей.
По спине Ульрики пробежали мурашки. Да, это все меняло. Она улыбнулась, оскалив клыки.
— Да, генерал. Спасибо.
— Ваше место — в казармах Кровавых Рыцарей, — сказала Отилия, ведущая Ульрику через поляну к простой черной палатке, задвинутой за другие. — Пока вы не сможете позволить себе собственный шатер.
— Или пока не заведу любовника, у которого есть таковой.
Отилия окинула ее презрительным взглядом.
— Сомневаюсь, что этот вариант для вас, но — удачи.
Они остановились у дверей казарм, и Ульрика повернулась, чтобы попрощаться с Отилией, но тут любопытная сцена привлекла ее внимание. Слева от казармы, на скамье у маленького шатра, сидел Рукке, кормясь из избитой окровавленной рабыни, а рядом на почтительном расстоянии стоял Блютегель, стискивавший в отчаянии руки.
— Вы должны попросить его еще раз, — шептал старый дворецкий. — Он привел еще одну, и она уже выше вас. Но я знаю, он выслушает вас, вы только попросите. Он хороший…
Рукке зарычал, разбрызгивая алые капли:
— Не стану я просить! И вы не будете! Он выполнит обещание, когда сочтет нужным. А ваш скулеж только настроит его против меня.
Блютегель попятился.
— Я ничего не говорил. Мне не по чину. Но ты… вы же его…
Рукке замахнулся на съежившегося старика.
— Не говорите мне, что делать! Никогда больше! Оставьте меня в покое, грязный слуга!
Блютегель поклонился и ушел к шатру фон Мессингхофа — с искаженным страданием лицом.
— А какая связь между Рукке, Блютегелем и фон Мессингхофом? — спросила Ульрика, глядя на молодого вампира. — Рукке говорит, что он сын фон Мессингхофа, но…
— Он — ошибка фон Мессингхофа. — Отилия закатила глаза. — Добрый жест, обернувшийся скверно. Рукке родился сыном Блютегеля, и граф обратил его из жалости, не из любви.
— Из жалости? К нему?
— К Блютегелю. — Отилия увлекла Ульрику за стену казарм, подальше от ушей Рукке. — Блютегель верно служил графу пятьдесят лет, и хотя фон Мессингхоф предлагал, старик никогда не желал бессмертия. Его жена умерла молодой, и он верил, что если станет вампиром, то не воссоединится с ней в ином мире.
Ульрика приподняла бровь.
— Он набожный человек, но служит вампиру?