Ульрика летела над ней, миля за милей, и ничего не видела, начиная опасаться, что взяла слишком круто к северу и опередила силы Кодреску или пропустила его, не разглядев в особо густых зарослях. Но когда восток посветлел, Ульрика заметила наконец между деревьями движение.
Потянув поводья назад и вниз, она заставила своего кошмарного скакуна опуститься, чтобы присмотреться, — и движение обернулось всадниками, едущими по тропе колонной по четыре. Без ночного зрения она бы не увидела их вовсе, поскольку кавалеристы зачернили острия копий и упряжь, а доспехи и шлемы спрятали под плащами и капюшонами.
Ульрика пришпорила крылатую тварь, быстро добралась до головы колонны и там нашла место, где деревья стояли достаточно далеко от тропы, позволяя приземлиться.
Когда монстр, хлопая крыльями, опустился на землю, к нему подскакали шестеро рыцарей во главе с самим Кодреску — с гордой неприкрытой головой и натянутой улыбкой на напряженном лице.
— Генерал! — воскликнул он, когда пыль еще не осела. — Какой неожиданный… — Кодреску в замешательстве осекся, увидев Ульрику. — Что это? Почему под вами генеральский скакун? Вы привезли послание от графа?
Ульрика выскользнула из седла и упала на землю от изнеможения, отнюдь не притворного.
— Я… я привела этого скакуна вам, генерал. А с ним предлагаю и себя, поскольку покинула этого бесчестного труса фон Мессингхофа и желаю примкнуть к вам.
Кодреску долго, прищурившись, смотрел на нее сверху вниз, а за его спиной, шаркая и звеня, шагала воинская колонна. Наконец он вскинул глаза к небу, затем повернулся к своим рыцарям.
— День близок. Разобьем лагерь здесь. — Он махнул рукой, указывая на Ульрику. — И арестуйте эту дуру. Она хочет предать графа.
Долго Ульрика, связанная по рукам и ногам, лежала во тьме палатки с холщовым мешком на голове, слушая, как вокруг разбивают лагерь и готовят еду. Бежать возможности не представилось, поскольку слуги Кодреску хорошо знали о ее способностях и позаботились, чтобы она не дотянулась до веревок когтями или клыками. Ей ничего не оставалось делать, кроме как скрипеть зубами от боли в ранах и размышлять о своем положении. Неужели фон Мессингхоф ошибся насчет Кодреску, и он вовсе не предатель? А Моргентау бросил войско сам, не намереваясь воссоединиться со старым союзником? Что тогда сделают с ней? Кодреску станет держать ее пленницей до возвращения к графу? Допросит ли он ее? Не решит ли убить?
Наконец, когда лагерь затих, погрузившись в дневной сон, и солнечное тепло начало медленно поджаривать Ульрику сквозь брезент, у входа послышались шаги, и грубые руки ухватили ее за щиколотки и подмышки. Она вскрикнула от боли, когда ее вынесли из шатра и потащили по лагерю при свете дня. Тело ее прикрыли одеждой, руки — перчатками, голову — вонючим мешком, но солнце все равно давило на Ульрику раскаленным утюгом.
После нескольких мучительных секунд ее внесли в другую палатку и бросили на пол. Солнечная агония прекратилась, сменившись острой болью: ее принялись грубо ворочать, разрезая путы, но тревожа раны от серебра. Мешок сдернули в самом конце, и Ульрика со стоном вытянулась на катайском ковре, разложенном прямо на земле внутри шатра.
Тяжелый сапог пнул ее в голову, и она, морщась, подняла глаза — на Кодреску, одетого в элегантный серый охотничий костюм, глядящего на нее сверху вниз с высоты своего немалого роста, сцепив руки за спиной, за которой виднелась еще пара вампиров, мужчина и женщина.
— Ну, — холодно протянул он, — и зачем вы здесь?
И как же лучше ответить? Сказать правду, признаться, что ее послали шпионить за ним? Солгать, сказать, что ее отправили испытать его и он прошел проверку? Отказаться говорить что-либо и потребовать возвращения к фон Мессингхофу? Все зависит от того, по-прежнему ли Кодреску предан генералу или сейчас прикрывает собственное предательство.
— Фон Мессингхоф послал меня следить за вами, милорд, — сказала она наконец, сев и растирая запястья. — Он дал мне крылатого скакуна и велел рассказать, как я сбежала от него к вам, но… но после того, что он сделал со мной, готовящийся обман обернулся правдой. Я не хочу больше иметь с ним никаких дел, и я не вернусь.
Кодреску приподнял бровь.
— О? И что же он с вами сделал?
— А вы не видите? — Она закатала правый рукав, показав черный порез на предплечье, потом повернула голову, чтобы свет упал на изуродованную щеку. — Он сказал, что ранит меня, чтобы создалось впечатление, что я уходила с боем, но не удосужился упомянуть, что воспользуется серебром. Я изувечена навсегда.