Ульрика трусила за ним, пытаясь держаться с тени зонта.
— Не боитесь, что я сбегу к «своему хозяину»? — спросила она. — Не страшитесь гнева Кодреску?
Фон Грааль обернулся уже у входа в палатку.
— Это мое самое заветное желание — чтобы вы сбежали, — сказал он. — Вы не сообщите фон Мессингхофу ничего, о чем бы он уже не догадывался, зато я за вас отвечать уже не буду. Что же до гнева Кодреску, он не может себе позволить потерять рыцаря моего уровня. Чем бы он ни грозил, он ничего не сделает.
Он поманил раба с зонтиком.
— Отведи ее к Шталекеру. Скажи, чтобы он подобрал ей лошадь и доспехи, но держал взаперти, пока генерал не позовет. И подставь ей шею. Выглядит она — краше в гроб кладут.
Раб поклонился и, когда фон Грааль исчез в своем шатре, поднял зонт над головой Ульрики и повел ее к палаткам конников. Они представляли собой не аккуратные белые палатки имперской кавалерии и не пестрые шатры коссарских гусар. Палатки были грязные, залатанные, разномастные, и оружие со снаряжением, кучей валявшееся снаружи, выглядело таким же: часто бывавшим в употреблении, щербатым и разнородным — едва ли здесь нашлось бы два одинаковых предмета.
Ульрика окинула все критическим взглядом. Значит, это не домашние войска. Ни один хозяин не допустит, чтобы его последователи выглядели такими потрепанными. Как бы он ни был беден, он, по крайней мере, обеспечил бы бойцов формой, чтобы они казались сплоченным подразделением. Выходит, это наемники, причем довольно низкого пошиба.
Раб остановился перед самой большой палаткой и вскинул руку, чтобы постучать кулаком по щиту, повешенному у входа специально для этой цели. Но прежде, чем он это сделал, в палатке раздался любовный стон — и что-то вроде хрюканья восторженной свиньи. Раб замешкался, выпучив глаза, но все же робко поскребся в щит.
Ответа не последовало — если не считать ответом усиление громкости стонов и ускорение темпа хрюканья. Раб сглотнул и стукнул чуть сильнее.
— Сержант Шталекер? Вы здесь?
Хрюканье резко оборвалось, и стоны стихли. Затем раздался глухой удар, потом грохот, за которыми последовали проклятие и визг. Потом затопали приближающиеся шаги, и раб отшатнулся.
Волосатая рука откинула полог, и наружу выглянула уродливая небритая физиономия, истекающая потом.
— Че ты хошь? Я эт… поспать пытаюсь.
Ну и зверюга. Толстошеяя, бочкообразная обезьяна с седеющей и лысеющей башкой, носом картошкой, исчерченным шрамами подбородком и такими буйными бровями, что глаз под ними почти не видно. Впрочем, Ульрика сразу узнала в грубияне сержанта, который жаловался на скверный фураж, когда она только прибыла в лагерь фон Мессингхофа.
— Прошу… прошу прощения, сержант. — Раб судорожно поклонился. — Но господин фон Грааль требует, чтобы вы выдали этой особе доспех и лошадь, а также держали ее под арестом до вызова. Спасибо.
Шталекер окинул Ульрику беглым взглядом, жестким и злым, но в его полускрытых бровями глазах она увидела недюжинный разум — и, как ни странно, ни страха, ни желания, которые можно было бы ожидать от сильванских солдат-людей. Он приподнял бровь, похожую на жирную волосатую гусеницу.
— Она ж кровосос?
— Да, сержант.
— Тогда чего ей не целуют ноги в тех шикарных шатрах?
— Не могу сказать, сержант. Я лишь передал то, что велел мой хозяин.
Шталекер зарычал.
— И как мне прикажешь держать ее под замком, если она, не моргнув, может разорвать в клочья дюжину моих парней?
— Хозяин не сообщил мне, — ответил раб.
— Я не создам проблем, сержант, — заговорила наконец Ульрика. — Я здесь, чтобы служить, хотя ваши господа еще не полностью доверяют мне.
Шталекер снова зыркнул на нее.
— Вы шпион.
Ульрика спокойно пожала плечами.
— Так думает фон Грааль.
Сержант продолжал пялиться на нее, потом выругался и обернулся.
— Подожди маленько, Мэгс. Я тут кой-чего улажу.
И он вышел из своей палатки — одетый лишь в потрепанные обвисшие штаны — и шагнул к другой.
— Рахман! Тащи сюда свою задницу!
Через минуту приглушенных ругательств наружу, моргая, вывалился солдат, жилистый, тощий и такой же уродливый, как Шталекер, — только не смуглый и похожий на медведя, а бледный и больше смахивающий на рыбу.