— Госпожа! Госпожа, помоги мне! Помоги!
Пламя подобралось к Лотте. Ульрика отвернулась, впервые сожалея, что ее нечеловеческий слух настолько остер. Габриелла грустно смотрела на воспитанницу. Чары рассеялись, графиня снова стала хорошо заметна и осязаема.
— Мне очень жаль, дитя, — сказала она.
Ульрика совсем повесила голову.
— Неужели мы должны поступать так жестоко?
— Мы должны уцелеть, — ответила Габриелла.
Она шагнула вперед и обняла Ульрику.
— Мы можем делать все, что в наших силах, чтобы не причинять ненужной боли нашим донорам и слугам, но когда стоит вопрос — мы или они, — это даже не вопрос.
Графиня вздохнула.
— Если бы я только могла, я бы спустилась туда и положила конец страданиям Лотты, но даже это невозможно.
— Может, есть какое-то заклинание? — спросила Ульрика. — Лотта точно сейчас в зоне досягаемости ваших чар.
Габриелла заколебалась, но затем покачала головой.
— Да, есть. Но я к ним не прибегну. Колдовство опасно. Я применяю его, только защищаясь. Если разбрасываться заклинаниями налево и направо, рано или поздно ошибешься или дашь охотникам возможность обнаружить тебя.
Ульрика напряглась и хотела что-то сказать, но Габриелла шикнула на нее, поглаживая по голове.
— Мы должны быть эгоистками, любовь моя. Сама реальность хочет, чтобы мы умерли. Природа отвергает нас. Мы не можем позволить, чтобы тонкой нити, которая связывает нас с этим миром, угрожало хоть что-нибудь — и доброта тоже.
Ульрика боднула Габриеллу в плечо, злясь и жалея, что не может плакать.
— Я же хотела, чтобы вы убили меня. Это не жизнь.
Габриелла приподняла подбородок Ульрики и спокойно посмотрела в ее глаза.
— Я уже говорила: если решишь положить всему этому конец, нужно просто выйти на солнце. Если захочешь спуститься и умереть там, на улице, чтобы прекратить мучения Лотты, я не стану тебя останавливать.
Габриелла выпустила Ульрику и отступила на шаг.
— Ты именно этого хочешь?
Девушка повернулась к окну. Образы расплаты для грубой толпы — и собственной неминуемой смерти — пронеслись в ее голове. Она могла выбить ставни и спрыгнуть на головы ненавистной грязной стаи внизу, прикончить Лотту одним ударом, а потом убивать всех вокруг — столько, сколько успеет до того, как солнце и пламя костра прикончат ее.
Это был бы хороший конец, достойный… но все равно конец. Готова ли она на самом деле свести счеты с жизнью? И к тому, что наступит после? Если Габриелла говорила правду о том, что ожидает вампиров после окончательной смерти, муки Лотты не идут ни в какое сравнение с теми, что предстоят Ульрике. Хочет ли она принять их только ради того, чтобы облегчить смерть горничной?
Ульрика зарыдала и упала на колени.
— Я слабачка, — прохрипела она. — Я трусиха.
Габриелла опустилась на колени рядом и обняла девушку.
— Ты сильнее и храбрее многих из нас, радость моя, и сердце твое исполнено сострадания. Многим вампирам подобное бы и в голову не пришло. Печалиться о смерти служанки! Другие сочтут тебя просто дурочкой. Но я люблю тебя именно за это. Иногда нам приходится убивать, чтобы выжить. Такова наша природа. Но тот, кто убивает хладнокровно, без капли жалости, становится опасен — и в первую очередь для самого себя. Если ты сможешь сохранить в душе это расположение к смертным — конечно, не позволяя ему управлять своими поступками, — ты проживешь долго и поднимешься высоко в нашем сообществе.
Ульрика обняла графиню, уткнулась в ее грудь.
— Благодарю, госпожа, — пробормотала она. — Я постараюсь.
— Я знаю, что так и будет, — сказала Габриелла, помолчала и продолжила: — Хотя, боюсь, однажды твое сердце уже взяло верх над разумом.
Ульрика смутилась, нахмурилась и подняла голову.
— О чем вы говорите, госпожа?
В ответ Габриелла взглянула очень холодно, лицо ее стало жестким.
— Расскажи о молодом охотнике на ведьм, который указал на тебя, когда мы бежали от Матильды. Откуда он тебя знает? Откуда ему известно, что ты — вампир?