В быстротечном вихре тех событий приходилось подчас устанавливать ОГУ то в окопе, то в руинах какого-либо здания, то за остовом сгоревшего танка, говорить под открытым небом, порой при сильном морозе, находиться среди раненых и санитаров или даже лежать рядом с убитыми…
Известие об аресте капитана Вандаме подействовало на уполномоченных комитета «Свободная Германия» как разрыв снаряда. Соответствующие органы начали проверять связи Вандаме, чтобы выяснить его сообщников. Все уполномоченные были взволнованы и обеспокоены, так как до сих пор в деятельности комитета «Свободная Германия» ничего подобного не случалось.
Майор Ахвледиани, хотя это и не входило в его обязанности, прежде чем отослать арестованного Вандаме в особый отдел, решил лично допросить его. Сам майор был потрясен этим случаем не меньше, чем немецкие антифашисты. Однако не поступок Вандаме больше интересовал теперь майора. В этом отношении не осталось сомнений: перед ним замаскированный гестаповец, убежденный враг. Майора волновало другое: как смотреть теперь на Хахта? Ему было ясно, что Хахт честно примкнул к движению комитета «Свободная Германия». Однако Ахвледиани хотелось лишний раз убедиться в том, что Хахт как офицер сознательно пожелал отмежеваться от варварского ведения войны и, несмотря на свое аристократическое происхождение и воспитание, сознательно порвал с германской военной кастой. А такие метаморфозы, как известно, совершаются не за один день. Кто мог гарантировать, что молодой лейтенант поступил так не из-за слабости? Исчезновение обер-лейтенанта Торстена Фехнера, случай с Вандаме и с Хахтом вполне могли дать политработникам советской дивизии основание не доверять всем антифашистам-немцам. Вот почему майор и решил лично разобраться с этим, выяснить истину, а уж потом высказать свое мнение о Хахте.
Капитан Вандаме давал четкие ответы на вопросы майора и виду не подавал, что чувствует всю опасность положения, в котором оказался. Ему пока еще не сказали, что он арестован не только по указанию особого отдела 1-го Украинского фронта. Но даже если бы он об этом знал, то и тогда вряд ли повел бы себя иначе. И уж не этому майору уличать его, опытного гестаповца! Вандаме понимал: если капитану Лаврову и удалось бы разыскать лейтенанта Хахта в том блиндаже, то и в этом случае его нельзя уличить бесспорно, так как он будет отрицать все, что скажет Хахт. Вандаме твердо верил, что его слова будут иметь больший вес, чем заверения какого-то Хахта: как-никак он дольше, чем этот лейтенантик, находился среди активистов Союза немецких офицеров, да и работу выполнял более важную.
— Вы поймете, как я удивился, когда лейтенант Хахт во время полета вдруг сказал, что он ясно видит сигнальные огни, хотя я, господин майор, никаких огней не видел.
— Выходит, у вас возникло подозрение?
— Да, господин майор! — Голос Вандаме стал более доверительным. — Мне неприятно об этом говорить, но… я понял, что мое мнение о лейтенанте до этого не было ошибочным.
— Объясните подробнее.
— Как-то он заговорил о фатерланде, верность которому, по его словам, все мы должны хранить, о солдатском долге, который ни при каких обстоятельствах нельзя нарушать. В другой раз — разумеется, это был разговор с глазу на глаз — он сказал, что мы должны набраться терпения для решающего часа.
— Вы хотите сказать, что считаете его предателем?
— Нет, просто я начал сомневаться в его честности.
— Тогда почему же вы об этом не доложили?
— Господин майор, разве легко подозревать товарища? Дело это непростое. Поэтому, как только Хахт попытался ввести пилота в заблуждение, я помешал ему.
— Однако после того как самолет совершил вынужденную посадку, вы вместе с Хахтом ушли от самолета вопреки указанию пилота.
— Напротив, товарищ майор, все было совсем иначе. Я хотел предостеречь Хахта от глупости, пытался удержать его.
— Но ведь вы пошли вместе с ним.
— Да, но, согласитесь, самолет на поле представлял собой хороший ориентир. Мы же предполагали, что сели за линией фронта, и потому нас могли уже искать немцы. А Хахт сказал, что он просто хочет где-нибудь поблизости спрятаться.