— Господин генерал, дальше так продолжаться не может… — с такими словами подошел к нему полковник Фуке. Во время совещания он сдерживался, но теперь решил дать волю своему возмущению. — В конце концов, вы должны были поставить его в нужные рамки! Командующий вы, а не он!
— Конечно, конечно… — Штеммерман задумчиво посмотрел на Фуке. «А что, если довериться ему?» — подумал генерал и, положив руку на плечо Фуке, спросил: — Вы хотите мне помочь?
— Обязательно.
— Тогда я прошу вас помочь тяжелораненым. Пойдемте.
Придя на свой командный пункт, генерал тут же отпустил своих офицеров и адъютантов. Вместе с полковником он решил подготовить приказ об оставлении нетранспортабельных раненых, которые не могли самостоятельно ходить, в районе Шандеровки. Затем он попросил Фуке составить список врачей, санитаров и священников, которые должны остаться с ранеными.
Между тем сумерки еще больше сгустились. Пока Фуке писал, Штеммерман зажег свет и, встав, потянулся. Все, что можно было сделать, он сделал. После этой работы генерал почувствовал прилив прежней силы, которая всегда побуждала его к активной деятельности. Генерал задумался. Сейчас ему захотелось получить самые последние данные о противнике, чтобы иметь полное представление об обстановке. На совещании это казалось ему делом второстепенным. Он решил пройти в оперативный отдел, чтобы на месте выяснить все, что его интересовало, просмотреть последние разведывательные сводки и сообщения с мест о возможном изменении сил противника. Если последние сводки подтвердят, что на участке, где будет прорываться Гилле, располагаются более слабые силы русских, чем на участках перед двумя другими колоннами, он не успокоится до тех пор, пока не произведет перегруппировку всех своих сил. «Я должен сделать перегруппировку и клянусь, что сделаю!» Накинув на плечи шинель, генерал открыл дверь. Однако далеко уйти ему не удалось: шагов через десять дорогу генералу загородили две огромные фигуры телохранителей Гилле, вынырнувшие из темноты. Один из них сказал, что группенфюрер желает говорить с генералом и сейчас прибудет на КП.
Штеммерман молча вернулся к себе, стараясь сделать так, чтобы Фуке не понял, что генерал, собственно говоря, находится под арестом.
Спустя некоторое время действительно приехал Гилле. Увидев на КП полковника Фуке, группенфюрер с подчеркнутой вежливостью сказал генералу, что он хотел бы поговорить с генералом конфиденциально. Дипломатичный Фуке положил на стол генерала проект приказа и удалился.
— Скажите мне, — начал Гилле, — о чем вы думали сегодня утром, когда давали радиограмму в штаб?
— Что за вопрос? Она уже передана.
— Передана, но не отвечает положению на данный момент. Вы должны послать в штаб новую радиограмму.
— Выберите для этой цели кого-нибудь из своей конюшни! И позаботьтесь лучше о том, чтобы мне на стол положили последние разведсводки!
Гилле пообещал прислать сводки, а затем начал осторожно давить на самое слабое место генерала. Он сказал, что утренняя радиограмма сейчас уже никому не поможет — ни солдатам Штеммермана, ни ему самому. Помощи извне они все равно не получат, а генерал этим лишь подорвет боевой дух 3-го танкового корпуса, находившегося под Лисянкой, так как поставит успех под вопрос. Пострадают прежде всего сами солдаты, а этого-то генерал и не желает. Гилле нужны были и генерал, и его новая радиограмма, которая помогла бы ему активно воздействовать на смещенного командующего. Гилле понимал, что без Штеммермана ему вряд ли удастся прикрыть прорыв и осуществить его.
Штеммерман подавил в себе презрение к садисту в очках. Быть может, позже, при допросе в ОКБ, Гилле не будет наговаривать на него. Правда, в это генерал не очень верил. Штеммерман допускал, что новая радиограмма, составленная в духе Гилле, возможно, и поможет хоть в какой-то степени танкистам Брайтса.