— Выходит, у вас возникло подозрение?
— Да, господин майор! — Голос Вандаме стал более доверительным. — Мне неприятно об этом говорить, но… я понял, что мое мнение о лейтенанте до этого не было ошибочным.
— Объясните подробнее.
— Как-то он заговорил о фатерланде, верность которому, по его словам, все мы должны хранить, о солдатском долге, который ни при каких обстоятельствах нельзя нарушать. В другой раз — разумеется, это был разговор с глазу на глаз — он сказал, что мы должны набраться терпения для решающего часа.
— Вы хотите сказать, что считаете его предателем?
— Нет, просто я начал сомневаться в его честности.
— Тогда почему же вы об этом не доложили?
— Господин майор, разве легко подозревать товарища? Дело это непростое. Поэтому, как только Хахт попытался ввести пилота в заблуждение, я помешал ему.
— Однако после того как самолет совершил вынужденную посадку, вы вместе с Хахтом ушли от самолета вопреки указанию пилота.
— Напротив, товарищ майор, все было совсем иначе. Я хотел предостеречь Хахта от глупости, пытался удержать его.
— Но ведь вы пошли вместе с ним.
— Да, но, согласитесь, самолет на поле представлял собой хороший ориентир. Мы же предполагали, что сели за линией фронта, и потому нас могли уже искать немцы. А Хахт сказал, что он просто хочет где-нибудь поблизости спрятаться.
— И вы оказались в нескольких километрах от места посадки.
— Видит бог, я не собирался так далеко отходить от самолета, господин майор, — пытался Вандаме убедить Ахвледиани. — Я всю дорогу уговаривал Хахта и не заметил, сколько мы прошли…
— Понятно.
— Сначала он повел себя так, будто согласился со мной, но тут мы натолкнулись на пустой блиндаж. Хахт послал меня наверх, чтобы фашисты, чего доброго, не застали нас врасплох. Выйдя из блиндажа, я далеко не отошел, потому что услышал, как он разговаривает с кем-то по телефону. Я подошел к двери, чтобы прислушаться. Оказалось, он разговаривал с каким-то немецким полковником, говорил ему, что в блиндаже находятся два немецких офицера, бежавших из русского плена на самолете. Просил у полковника выслать нам навстречу людей. Сначала я не хотел верить собственным ушам. Мне ничего не оставалось, как вбежать в блиндаж и вырвать у него из рук телефонную трубку… И тут началось. Он набросился на меня с руганью: «Ах ты, русский раб! Красная свинья!» Не успел я опомниться, как он бросился на меня с поленом в руках. Защищаясь, я вырвал у него полено из рук и ударил его по голове. После этого я скорее ушел из блиндажа, не дожидаясь, пока полковник пришлет за нами своих солдат. Я до сих пор не могу представить, — сокрушенно качая головой, продолжал Вандаме, — как быстро может перемениться человек!
Майор тихо поддакивал Вандаме. В комнату вошел солдат, подал майору какой-то листок, и Ахвледиани сразу же углубился в чтение.
— А вот лейтенант Хахт излагает случившееся несколько иначе, — проговорил он, окончив читать бумагу.
— Он жив?! — воскликнул капитан. — Это меня очень радует! Может, он еще не полностью потерян для нас? А на ту чепуху, которую он сейчас несет, вряд ли кто обратит серьезное внимание…
— Он ранен в голову, — заметил майор.
— И тяжело ранен? — с участием спросил Вандаме, которого больше устроило, если бы лейтенант оказался мертвым.
— До весны поправится. Но он ранен в затылок.
— В затылок?
— Как вы это можете объяснить? — спросил майор. Не жалея слов, Вандаме начал описывать борьбу, которая, по его утверждению, была ожесточенной, а затылочную рану лейтенанта объяснил тем, что Хахт в момент удара повернулся к нему спиной. Говоря так, капитан, конечно, понимал, что рана на затылке лейтенанта является доказательством того, что на лейтенанта напали сзади. Вандаме охватила злость на самого себя: как мог он, опытный разведчик, вместо того чтобы провести советского майора, попасться на его удочку. Конечно, если бы Вандаме знал, что Хахт остался в живых, он изложил бы события так, что даже такая рана не говорила бы против него.
Капитан лихорадочно соображал, что еще он может сказать майору, чтобы вывести себя из-под удара. Плохим признаком для себя капитан считал и то, что майор не высказал ему своего мнения. Вандаме прекрасно знал, что военнопленный, занимающийся в районе военных действий шпионажем и диверсиями, подлежит самой строгой мере наказания.
Когда майор спросил его, с кем из пленных он находился в хороших отношениях, капитан вдруг подумал: «Вот шанс, который может мне помочь!» Уж если ему в лагере не удалось обезвредить некоторых людей и настроить их против коммунистов, то сейчас он это легко сделает и поставит тем самым под подозрение других!