Выслушав начальника штаба, Штеммерман отпустил его. Генерал покритиковал лишь отдельные пункты приказа и дал необходимые указания, однако ни словом не обмолвился о плане в целом. Быть может, все свои возражения он приберег к предстоящему совещанию командиров частей и соединений?
Все в штабе хорошо знали генерала, знали его взгляды и способности, а кроме того, знали и о его отношении к Гилле и Либу, особенно обострившемся в последнее время. Со дня встречи с русскими парламентерами ординарцы, телефонисты, адъютанты и шоферы при малейшей возможности перехватывали обрывки споров, вспыхивавших между Гилле и Штеммерманом и свидетельствовавших о том, что постепенно эти два человека стали непримиримыми врагами. И хотя большая часть штабных офицеров стояла на стороне Штеммермана, отклоняя все придирки Гилле, они все-таки остерегались открыто проявлять это. Беспокоясь за свою судьбу, офицеры оперативного отдела штаба при разработке плана на прорыв руководствовались в основном «предложениями» группенфюрера СС. Они решили просто выжидать. Они ждали успешного исхода битвы, ждали безболезненного конца вражды между командирами, ждали приказа Штеммермана, который лишил бы их самостоятельности в принятии того или иного решения.
Начальник штаба ушел, и генерал Штеммерман остался один в кабинете, который не мог называться удобным рабочим кабинетом, несмотря на то, что в нем были и ковры, и телефон, и городская мебель. Генерал взял телефонную трубку и потребовал соединить его со штабом дивизии СС «Викинг». Однако дивизию ему сразу не дали, и он, со злостью бросив трубку на рычаг, подошел к окошку.
Через улицу взад и вперед сновали офицеры штаба. От взрыва артиллерийских снарядов в домах дрожали стекла, с деревьев испуганно слетали птицы. Ехали повозки с Тяжелоранеными, легкораненые шли самостоятельно, медленно тянулись обмороженные, вокруг костра толпились замерзшие солдаты и что-то жарили на огне. Проехала телега, на которой везли лепешки из отрубей. Их солдатам выдавали вместо хлеба.
Генерал отвернулся от окна: так неприятно было смотреть на изможденные фигуры солдат. Три недели назад это были совершенно здоровые люди, боеспособные подразделения, части, дивизии, армейский корпус, готовые к энергичному прыжку на Киев, а теперь их жалкие остатки тянулись по снегу, голодные и замерзшие.
Еще восемь дней назад, перед началом второй операции Манштейна по деблокированию, здесь имелись воинские части. Сегодня они практически существовали только на бумаге, так как без поддержки артиллерии и авиации, без достаточного количества боеприпасов и продовольствия они не были в состоянии осуществить прорыв.
Штеммерману хотелось вновь обрести ту почти детскую веру, которой он был преисполнен еще 8 февраля, когда Хубе заверял, что вызволит его из котла своими танками. Ему хотелось вновь обрести тот душевный порыв, который переполнял его вечером 9 февраля, когда он был в состоянии лично повести вверенные ему войска на Стеблев, показывая подчиненным личный пример. «Вперед на Лисянку!..» Теперь же он понял, что должен внять голосу разума. Правда, тогда возможность вырваться из котла казалась такой близкой. Однако уроки битвы под Москвой, на берегах Волги и на Курской дуге привели к тому, что он понял: русские не отдают того, что они однажды захватили, а верховное командование вермахта готово в любой момент пожертвовать даже целой армией, лишь бы только это не противоречило его «великим» планам.
Штеммерман понимал, что, являясь командующим окруженными войсками, он несет ответственность за судьбу обоих армейских корпусов, и несет ее не только перед Вёлером, Манштейном и ОКВ.
Штеммерман понимал, что на него в первую очередь ляжет ответственность за все жертвы, которые здесь будут принесены. На все времена его фамилию свяжут с этой битвой. И все будут пальцем показывать на генерала, который не нашел в себе мужества, чтобы принять условия советского ультиматума и тем самым спасти хотя бы часть подчиненных ему войск. Он дал возможность своим отдельным окруженным частям продлить сопротивление и тем самым добился некоторой отсрочки, но не больше. Теперь он должен откровенно признаться, что все возможные пути отхода для него отрезаны. Остался один-единственный путь, и этот путь вел в плен. К этому призывало его и письмо генерала Зейдлица.