Штеммерман посмотрел на часы. До начала совещания с командирами оставалось немногим более полутора часов. Нужно на что-то решиться, так как незадолго до полуночи войска должны начать движение. Привыкнув всегда действовать самостоятельно, генерал на этот раз почувствовал острое желание получить от кого-нибудь товарищескую поддержку. Все, чего он добился и достиг ранее, было мелочью по сравнению с тем, что ему предстояло сделать.
Но к кому обратиться? Полковник Фуке, его здравомыслящий и самый верный друг и советчик, не шел в счет. Их беседы наедине доказали, что Фуке не найдет в себе сил перепрыгнуть через собственную тень: он вежливо держался на расстоянии, не нарушая своих принципов. Не подходили для этого и два других командира. Более того, Штеммерман не мог положиться даже на своего друга Кристиана Фехнера. И хотя их связывало множество юношеских воспоминаний, генерал был достаточно умен, чтобы знать границы возможностей полковника Фехнера. Многие из подчиненных командиров охотно разделили бы со Штеммерманом последний кусок хлеба, но кто знает, на кого из них можно опереться в тяжелый момент? «Видимо, ни на кого!» — мысленно ответил сам себе генерал.
На столе лежал пистолет, только что вычищенный ординарцем. Генерал взял его, вынул магазин. В нем было девять патронов. Штеммерман подошел к вешалке, на которой висел ремень с кожаной кобурой.
Девять патронов. Генерал явно медлил. Для него лично достаточно было и одного патрона. Штеммерман сам удивился своему спокойствию и хладнокровию. Сунув пистолет в карман брюк, он одернул френч и подошел к телефону.
— Соедините меня с группенфюрером Гилле, — проговорил он в трубку.
Через несколько секунд он услышал голос Гилле. Без всяких подходов Штеммерман сообщил ему, что отклоняет план прорыва, и тут же изложил причину, почему он это делает.
Однако Гилле мешал ему говорить, то и дело перебивал, делал колкие замечания и, наконец, решительно заявил, что план, разработанный по его собственным предложениям, является единственно правильным и должен быть принят каждым опытным командующим.
Штеммерман, не теряя спокойствия, ответил, что цифры — упрямая вещь, что вопреки им не будет действовать ни один здравомыслящий человек, а потому лично он, Штеммерман, будет полагаться на них и собственный разум, а не на разум Отто Гилле.
Группенфюрер СС сразу понял, что Штеммерман вне себя. Генерал Штеммерман, который старался никогда не упустить возможности, чтобы не напомнить Гилле о том, что группенфюрер подчинен ему, теперь зашел, так сказать, в тупик со своей стратегией. Гилле решил, что настал час, когда он может сполна отомстить своему обидчику за все прежние оскорбления. Большего триумфа для Гилле не могло быть, чем подчинить генерала своей воле и дать ему почувствовать, что тот находится у него под сапогом.
— Слушайте меня, — сказал Гилле, — если вы будете настаивать на своей точке зрения, то под давлением обстоятельств я, к сожалению, буду вынужден немедленно поставить об этом в известность ОКБ.
— Можете поступать так, как вам заблагорассудится, — проговорил Штеммерман. — Доносить в ОКБ — для вас нормальное явление.
— Генерал, — начал Гилле с подчеркнутой небрежностью, — я здесь достаточно насмотрелся на ваши прыжки упрямца. Я буду советовать верховному командованию в срочном порядке доверить командование сорок вторым и одиннадцатым армейскими корпусами верному человеку.
— Доверить командование, например, вам, не так ли? — Штеммерман хотел отыскать слово покрепче, но, не найдя его, бросил трубку на рычаг.
Сам не зная зачем, он выскочил на улицу. Резкий восточный ветер охладил его, и он успокоился.
«Я должен опередить Гилле! — решил Штеммерман. — Если я сообщу об этом Вёлеру, он отменит приказ, но снять меня не позволит».
Генерал быстро прошел к радисту и продиктовал командующему 8-й армией радиограмму следующего содержания: «Корпуса самостоятельно не могут осуществить прорыв. Прорыв возможен лишь в том случае, если одновременно извне будет прорвана внешняя линия окружения. Собственные силы слишком слабы».
Вернувшись в свои апартаменты, генерал вдруг усомнился в том, что генерал Вёлер пожелает заступиться за него перед Манштейном. Вёлер был человеком честолюбивым, и трудно было сказать, решится ли он в столь сложной обстановке, за развитием которой пристально и с тревогой следят в ставке фюрера, выступить против Гилле, а следовательно, и против Манштейна, не боясь подорвать свой авторитет в ОКБ.