Бахашкин закрутил указательным пальцем и повёл рукой снизу вверх, изображая полёт насекомого. На грубом лице бурята промелькнула шальная усмешка. Мизинцев закрыл глаза.
– Так ты, Васса, понял об чём я прошу, а?
Мизинцев согласно затряс головой.
– Смотри, паря, если што, я тебя везде найду... Говори всем, што падал. Лицом об кушетку, об пол убился. Темно было, туман был, плохо видел. Аха, а?
Мизинцев тряс головой. Но глаза его постоянно косились на дверь. Он ожидал появления Феоктистова, того же, как назло, не было. Вот так всегда!..
Василий боялся. Очень боялся. Но даже ни самого бурята, а боли. Ту, которую он пережил, ему хватит до гробовой доски. А Вася до жути не хотел её повторения. Ему нужна передышка, и он готов её заполучить любыми способами: унижением, слезами, согласием на любые сделки. Но уж потом… Потом будет праздник и на его улице. И уж какой праздник!
Он уже представлял, что первый выстрел из пистолета он сделает буряту в правую ключицу. Шалыч первый удар нанес правой рукой. Второй выстрел – в ногу, и тоже в правую. И третий, контрольный – в голову. Но последний после того, как насладится его муками…
– Ну, раз так, то вота: пей, ешь, кури, – обрадовано заговорил Шалыч. – Мало будет, я потом ишо принесу. Я скоро потом приду, аха, попрафедую... Саша тебе прифет передавал, однаха, забыл было. Совсем с ума с вами выжил... Ну, ладно, я пошёл. Машину нельзя долго держать, понадобица скоро может. Вечер скоро, ага. Работать надо. И за тебя трудица будем, аха. Деньги зарабатывать. Выдешь с больнице, а у тебя уже вот такой карман будет.
Шалыч поднял ладонь над карманом галифе и, показав ею окружность над ним, засмеялся ободряюще. Желтые зубы сверкнули в оскале. Подхихикивая, словно сбрехивающий пёс, взял в обе руки безвольную руку Мизинцева и, осторожно потрясывая её, попрощался:
– Пока, Васса. Не скучай и паправляйса. А на меня не сердиса. Я побил, я и пожалею. Будь хорошим шеловеком, а не сабакой, и я к тебе буду хорошим. Я ить тебя, как сынка полюбил, аха.
Он наклонился, готовый поцеловать парня, но передумал.
– До свидания, Васса. Лечиса.
Ушёл косолапой, покачивающейся походкой, словно с тяжелой ношей на плечах.
Солнце ослепило бледное лицо Мизинцева, его слезившиеся глаза, подрагивающие губы. Он с облегчением вздохнул.
Александр Миронов.
Ультрафен.
Роман.
(885 728зн ~ 22.1ав.л.)
(Введение.)
Эта история произошла давно, хотя услышал я о ней несколько лет спустя после её свершения. И, быть может, она меня не заинтересовала бы, прошла бы мимо моего внимания, как очередной забавный случай, сочиненный людской фантазией. Наверное, всё так бы и произошло. Но, в этой истории я услышал нéчто занимательное, выходящее из ряда проходных вещей, что осело в моём сознании и моей памяти. И чем дальше уходило время от этих событий, тем всё чётче прорисовывался сюжет повести, которую впоследствии, из-за многоплановости и сложных сюжетных линий, плавно перетёк в роман.
В нём меня подкупили три вещи.
Первая. Наличие нéкоего уникального прибора. Некоторые, очень малый круг посвященных, утверждают, что он был, и что это не фантастическая выдумка, а плод рук человека и его ума, который помогал следователю в раскрытии тяжких преступлений, убийств.
Вторая. Это персонажи, прототипы которых я когда-то знал. С некоторыми из них я был знаком близко, и не очень. Иных просто раз-другой видел. Некоторых любил, и уважаю до сих пор. Ради них я и взялся за перо, ибо нет другого мотива у писателя, как поведать о хороших людях, которых окружают, к сожалению, немало плохих, и с которыми в силу служебного долга, товарищеского долга, или просто по человеческой сути своей им приходится бороться. Порой даже в меньшинстве, не в выгодных для них условиях. Порой заведомо обрекая себя на проигрыш, фиаско, ибо не во всякой общественно-политической обстановке в обществе и в стране им можно существовать. Тут грустное и прекрасное в человеческой судье переплетаются, если смотреть со стороны равнодушным наблюдателем. А каково ему самому в жизни на самом деле? И что им руководит, что его направляет? Этого не всегда удается понять, раскрыть. В жизни они редко становятся героями. В жизни они в большинстве своем изгои, неудачники. Правда и честность – это ведь такие понятия, которые в отдельных сообществах воспринимаются как нéчто презренное, нарицательное. Это только в сказках русские простофили в конце своего пути достигают счастливого конца, каких-то благ, каких-то почестей. В жизни же гораздо сложнее.