“Неужели такое может быть?!. – Прошептал пораженный Анатолий. – Чу-де-са!.. Убийца! Вот он, убийца! И с железобетонным черепом”.
Феоктистов оторвался от прибора и повернулся к окну, чтобы успокоить волнение.
Потом пришёл на помощь Бердюгину, незаметно сделав тому знак: подойти к прибору…
– Так говоришь, для тебя Бога нет, и Аллах тебе не авторитет?.. – не спеша, проходя по периметру кабинета, спросил Анатолий.
Галимханов уставился на него с подозрительностью.
– А жаль. Кому-кому, а тебе, Галим, надо было бы перед кем-то из них покаяться.
– С чего это вдруг?
– Грехов за собой не чувствуешь, что ли?
– Хм. Может док или ты попы, а нам перед вами исповедоваться?
Доктор, прохаживаясь по кабинету, проговорил:
– Я, молодой человек, в священники не гожусь. На моей душе грехи есть. Хирургу, похоже, невозможно без них. А вот вам, как говáривал незабвенный Феликс Эдмундович, нужно обладать холодной головой, чистыми руками, и горячим сердцем. Вы уж извините меня, что я вам напоминаю прописные истины...
– А что тут извиняться? – прервал доктора Анатолий. – Всё правильно... – обратился к Бахашкину. – Шалыч, прежде чем Игорь Васильевич вас впустит в анатомку, давай поговорим по душам. Ты же не первый десяток в органах, и понимаешь, что бывает с теми, кто превышает свои права, полномочия, – узкие щелочки глаз бурята дрогнули в тревоге. – Поэтому давай на прямоту. Прежде, чем задержанного определить в душевую кабинку, ваш док осматривал его?
Наступило молчание. Глазки бурята забегали, то на Галимханова, то на Феоктистова. Он заводил руками по икрам; на казанках пальцев тёмные от йода ссадины. Заметив на них взгляд Анатолия, Шалыч смутился и спрятал кисти рук меж ног.
– Да нет, кажись... – ответил он неуверенно.
– Ты чо мелешь?! – воскликнул Галимханов. – Осматривал!
– Хм. И какую же он определил степень опьянения?
Друзья переглянулись.
– Мы не знам... Он знат... – заговорил Шалыч.
– Шалыч...
– Да чо ты к нему пристал? Мáлина получила от нас все необходимые показания. Ей заниматься должностными нарушениями, а не тебе.
“Ага, Галим нервничает, пытается сбить разговор”. Феоктистов продолжительно посмотрел на Галимханова, с насмешливым прищуром, с ехидцей.
– Што смотришь, как Ленин на буржуазию? – спросил Галимханов с раздражением.
Анатолий усмехнулся.
– Слушай, Саша, в вашем деле нарушением и не пахнет.
– А чем же?
– Преступлением. Уголовщиной. Удивляюсь я твоей наглости. Здорово же ты в ней поднаторел в своём вытряхвителе.
– Неушта? – хмыкнул Галимханов.
– Почему "неушта". Очень даже ушта. Шесть лет назад ты был совсем другим. Веселым, простодушным, порядочным, можно сказать, парнем. А сейчас?.. Озлобленность, наглость, дерзость и, что самое отвратительное, безответственность. От безобидной шалости, таких, как обирание пьяных, до убийства...
– Какое обирание? Какое убийство? Ты, граф, говори, да не заговаривайся!
– То, что вы, кроме должностного оклада, ещё прирабатываете тем, что изымаете у своих пациентов грóши, мне тут не надо и доказывать. У вас это обыденное дело. Вас в вытряхвитель это и притягивает. По крайней мере – тебя. К вам ведь туда целая очередь на работу. И людей-то подбирают послушных да покладистых. На чем наживаются, а! Крохоборы.
– Граф, слушай, я ведь не посмотрю, что ты следак. Могу съездить и по морде вашей светлости.
– По морде?!. Но ты! Ты сейчас имеешь дело не со своим подопечным. Я-то тебе живо руки пообломаю по самые лопатки, и штанишки поддержать будет нечем.
Феоктистов покраснел от ярости. Галимханов отвёл от него глаза и потупился. Но, ещё не сдаваясь, пробубнил:
– А чо оскорбляешься?.. Ишь, начальник большой. Счас начальник, а как надо кого из знакомых выручать из вытрезвлюхи, так сразу ко мне: “Саша, надо... Саша, без записей, – передразнивал Феоктистова. – А то у мужика на работе неприятности будут. Саш, будь другом...” А счаза вот как на друга наезжает.