– Да так... Раньше вроде бы ничо, а счас сам вишь как.
– Надо сделать так, Сашька, штобы он это дело замял. Или отдал его прокуратуре.
– А что это даст?
– Я с братом двоюродным свяжусь. Щас же. Он теперь бальшой шеловек, в прокуратуре Улан-Удэ работает, прокурором. Кстати, он начинал там работать ещё со времен Блатштейна Якова Абрамовича.
– О-о!..
– Ага. – Шалыч оживился. – Они и счас хорошо друг к другу относятся. Уважают друг друга.
– А што, Блатштейн разве в Улан-Удэ был? В прокуратуре работал?
– Работал, Сашька, работал. Да ищо как работал. Он ведь первым прокурором в Бурятии был при товарище Сталине. Понял, первым!.. – сделал многозначительный жест, подняв вверх указательный палец. – На всю республику. Ево до сих пор там помнят.
Галимханов понимающе кивнул: "Наломал, видать, дровишек…" – но глаза его тоже засветились надеждой.
– Так надо, штоб граф отдал это дело прокуратуре. Или б совсем свернул. Для нас это надо, понял?
– Понял, Шалыч, понял. Попробую. Но и ты не спи, действуй. Крути своего брательника.
Медвытрезвительский воронок, миновав город, свернул в свой проулок.
За столом дежурки сидел медработник Глотко и заканчивал разговор по телефону.
– Кто звонил? – спросил Бахашкин, войдя.
– Феоктистов, следователь, – ответил Глотко, положив трубку.
– Што ему?
– Да шо, это, просит, шобы я завтра к нему явился к десяти часам в квартал “А”. Повестку выпишет на месте.
– Сказал зашем?
– Да не. Поговорить хочет.
– Поговори-ить, – передразнил Галимханов. – Он с тобой там наговорит лет... на пять.
Глотко непонимающе посмотрел вначале на него, потом на начальника.
– Пациент-то наш, оказывается, трезвым был.
– Ой-ёо!..
18
– Мамочка, ты представляешь, что сегодня со мной приключилось?..
Юлия Петровна, открыв своим ключом дверь, входила в квартиру.
Анечка услышала мать еще за дверью, по движению ключа в замочной скважине, и поспешила ей навстречу. Она с нетерпением ждала её прихода с работы.
Юлия Петровна положила связку ключей в сумочку, которую повесила под полочку детской вешалки.
– И что же? – спросила она заинтересованно, почувствовав необычное возбуждение дочери.
– Ко мне пришли месячные!
– Наконец-то! – с облегчением вздохнула мать и обняла дочь. – Как ты меня порадовала. Прямо гора с плеч. Поздравляю! Теперь ты совсем здоровая и взрослая. – Она поцеловала дочь в голову.
Столь долгое отсутствие месячных у девочек явление крайне редкое, и для Ани наступал критический срок, после которого потребовалось бы хирургическое вмешательство с нелегкими последствиями для девочки. Тут было из-за чего волноваться.
– Да, но ты не представляешь, в какой конфуз я с ними попала! – голос дочери с радостных интонаций снизился до шёпота, до всхлипывания. – С утра пораньше мы поехали с Ленкой, с Нинкой и с Сережкой на водоохранку, позагорать и покупаться. Ну и покупались, и позагорали. А потом мне начало низ живота резать. Ну, думаю, порежет-порежет и пройдёт. Сколько раз уж так было. А оно нет. Всё сильнее и больнее. Словно мне ерша кто в воде туда запустил. Прямо спасу нет, до слез. Потом как будто бы оторвалось что-то, и мне в плавки!.. Я чуть было от стыда не сгорела, когда Ленка сказала, что у меня на них пятна красные. Как стыдно было Сережку. Я бегом по дамбе к остановке автобуса. А автобуса нет!.. В кусты там забежала, травой давай обтираться. Думала, всё успокоилось, до дома доеду. А это дело, оказывается, за один приступ не заканчивается. В автобусе из меня опять, как из ведра. Мамочка, какого я стыда натерпелась!.. – Аня прикрыла лицо руками и уткнулась матери в плечо. – В автобусе надо мной смеются. Пацаны хохочут, тетеньки отворачиваются. А я... а я ничего поделать не могу с этим делом. Ноги сжимаю...
Юлия Петровна, сочувствуя и переживая за дочь, прижала её голову к себе. У неё выступили слезы на глаза.
– Бедняжка, представляю, каково же тебе было.
– Тетеньки отворачиваются... мальчишки смеются, хихикают...
– Что поделаешь? Дикий у нас народ. Над вполне естественными явлениями смеются. Успокойся. Пойдём в комнату присядем.