Бердюгин глянул на него и поднес ладонь ко рту: спокойно!.. И тут же проделал пальцами движение, напоминающее вытирание уголков рта. Феоктистов понял его предупреждение и повторил выдох уже с безобидно-задумчивым видом. Отвернулся к окну.
– Вы верите в Бога? – спрашивал Бердюгин милиционеров.
– Ха! Чё в него верить? Эти сказки нам ещё в школе разъяснили. Нет Бога, – парировал Галимханов.
– А Аллах?
– И Аллаха нет.
– А вы? – обратился Бердюгин к Бахашкину.
Тот пожал плечами неуверенно и растерянно. Он чутьём потомственного охотника угадывал опасность.
– А жаль. В Бога надо верить. Но если даже не верить, то хотя бы носить в себе извечные Христовы истины: не убий, не укради, возлюби ближнего, как самого себя... Вам эти истины известны, ведомы?
Бахашкин было закивал головой, Галимханов вдруг вскипел.
– Доктор! Вы зачем нас сюда выдернули? А? Аллилуйя нам читать?..
Феоктистов, после знака Бердюгина, через некоторое время вновь припал к прибору. При более продолжительном просмотре увидел не только глаза над головой Галимханова. Когда тот в раздражении повернулся к доктору, и голова его стала в профиль, то за ней отчетливо проявился профиль головы обваренного!
И это уже была голова с очертаниями лица пострадавшего, со шлейфом оранжевых волос, с постепенным низведением их в пустоту. А лучи, исходившие из глазниц, как две узкие яркие струи света, били ему прямо в затылок. Создавалось такое впечатление, что они пытаются прожечь его, но лишь искрами рассеивались от черной оболочки головы Галима, как от каски. Похоже, эта броня была не пробиваемой, не прожигаемой.
“Неужели такое может быть?!. – Прошептал пораженный Анатолий. – Чу-де-са!.. Убийца! Вот он, убийца! И с железобетонным черепом”.
Феоктистов оторвался от прибора и повернулся к окну, чтобы успокоить волнение.
Потом пришёл на помощь Бердюгину, незаметно сделав тому знак: подойти к прибору…
– Так говоришь, для тебя Бога нет, и Аллах тебе не авторитет?.. – не спеша, проходя по периметру кабинета, спросил Анатолий.
Галимханов уставился на него с подозрительностью.
– А жаль. Кому-кому, а тебе, Галим, надо было бы перед кем-то из них покаяться.
– С чего это вдруг?
– Грехов за собой не чувствуешь, что ли?
– Хм. Может док или ты попы, а нам перед вами исповедоваться?
Доктор, прохаживаясь по кабинету, проговорил:
– Я, молодой человек, в священники не гожусь. На моей душе грехи есть. Хирургу, похоже, невозможно без них. А вот вам, как говáривал незабвенный Феликс Эдмундович, нужно обладать холодной головой, чистыми руками, и горячим сердцем. Вы уж извините меня, что я вам напоминаю прописные истины...
– А что тут извиняться? – прервал доктора Анатолий. – Всё правильно... – обратился к Бахашкину. – Шалыч, прежде чем Игорь Васильевич вас впустит в анатомку, давай поговорим по душам. Ты же не первый десяток в органах, и понимаешь, что бывает с теми, кто превышает свои права, полномочия, – узкие щелочки глаз бурята дрогнули в тревоге. – Поэтому давай на прямоту. Прежде, чем задержанного определить в душевую кабинку, ваш док осматривал его?
Наступило молчание. Глазки бурята забегали, то на Галимханова, то на Феоктистова. Он заводил руками по икрам; на казанках пальцев тёмные от йода ссадины. Заметив на них взгляд Анатолия, Шалыч смутился и спрятал кисти рук меж ног.
– Да нет, кажись... – ответил он неуверенно.
– Ты чо мелешь?! – воскликнул Галимханов. – Осматривал!
– Хм. И какую же он определил степень опьянения?
Друзья переглянулись.
– Мы не знам... Он знат... – заговорил Шалыч.
– Шалыч...
– Да чо ты к нему пристал? Мáлина получила от нас все необходимые показания. Ей заниматься должностными нарушениями, а не тебе.
“Ага, Галим нервничает, пытается сбить разговор”. Феоктистов продолжительно посмотрел на Галимханова, с насмешливым прищуром, с ехидцей.
– Што смотришь, как Ленин на буржуазию? – спросил Галимханов с раздражением.