– И с медбратом тоже надо повстречаться.
– Ну, с этим проще. Его, наверное, отпустили.
– Вот это плохо. Его надо срочно перехватить!
– Я сейчас позвоню в приёмную и узнаю... – оживился Бердюгин и поспешил к телефону. Набрал номер. – Кто?.. Маячка, где Глотко?.. Уехал вместе с милиционерами. Ну что же, спасибо, Мая. – Положил трубку и повернулся к Феоктистову.
– Жаль, – проговорил Анатолий. – Тогда я пошёл к Мизинцеву.
– Я вас к нему провожу. Только уберу прибор. Кстати, подумайте, как нам его назвать?
– Как! А у вас разве нет названия? – Феоктистов подошёл к доктору и стал помогать ему.
– Есть. Но думал, может вы, что-нибудь своё подскажете.
– Я даже не знаю... Скажите, какое вы ему дали название?
– Ультрафен.
– А что?!. Красиво. Вон, какие прически наводит!
Оба засмеялись.
10
В подземном переходе им встречались люди, в основном женщины в белых халатах. Бердюгин здоровался с ними, слегка кивая головой. Не заходя в “приёмный покой”, вышли к лестничному маршу. Поднялись на второй этаж. Войдя в двухстворчатую дверь, попали в холл.
– Игорь Васильевич, нельзя ли пару-тройку листиков бумаги и ручку в ординаторской прихватить? – попросил Анатолий.
– Сейчас, подождите, – Бердюгин повернул налево и по мягкой дорожке прошёл в ординаторскую.
Полы в холле были застелены ковровыми дорожками, паласами, у окна – ящики с цветами. В левом углу стоял телевизор на чёрной тумбочке. У окна, под высоким цветком, журнальный столик с медицинскими журналами, газетами, брошюрами. Справа – кожаный диван и несколько стульев. Обстановка мягкая, располагающая к отдыху. По периметру зала стояли и сидели несколько больных: у кого на руках, у кого на ногах аппараты Илизарова. Больные тёплыми взглядами встречали Бердюгина, здоровались, кивали.
Феоктистов с интересом осматривал больничную обстановку, в которой два года назад самому привелось быть в качестве пациента. В интерьер холла добавилось несколько цветов. На окнах зеленоватые портьеры.
Из ординаторской вышел Бердюгин, держа в руке листочки писчей бумаги и шариковую ручку.
Палата была четырехместная. В ней кроме Мизинцева никого не было. Он лежал у окна, и солнце, заливая ярким светом палату, согревало своими лучами больного сквозь простыню, под которой тот лежал. Мизинцев смотрел на вошедших, но бледное лицо в чёрных кровоподтеках под глазами и в ссадинах, не проявляло к ним никакого интереса.
Они подошли к кровати. Бердюгин пояснил:
– Он после уколов, местной анестезии. Пожалуйста, недолго, – и оценивающе оглядел больного.
Феоктистов понимающе кивнул и, когда врач ушёл, положил на тумбочку принесённые с собой листы пищей бумаги и ручку.
– Привет, Васёк! – сказал он и присел к нему на край кровати. – Ну, как ты?
Мизинцев что-то хрюкнул в нос и вздохнул.
– Да-а, – сочувствующее покачал головой Феоктистов, оглядывая его. – Здорово тебя отделали. Кто так постарался? Только не говори, что это у тебя наследственное.
На глазах парня заблестели слезы.
– Ну вот, значит, я правильно понял: тебе больно об этом вспоминать. Но ещё больнее будет, если ты не расскажешь, как всё произошло? Это раз. И второе – кто делал тебе столь впечатляющий макияж?
Мизинцев повернул в сторону голову, и с его глаз скатилась на подушку слеза.
– Василёк, ты не подумай, что я издеваюсь, но если ты и в самом деле будешь утверждать, что ты в пару играл с собственной головой в футбол, катал её по кафельному полу, то... – развёл в стороны руки, – извини, кроме насмешки ты ничего не заслужишь. Поэтому, давай говорить серьёзно. Договорились?
Мизинцев тупо смотрел в окно.
– Договорились, – подытожил Анатолий, принимая его молчание, как согласие. – Так вот, Василёк, дело твоё хоть и омрачено пребыванием в больнице, однако, это не так ещё страшно. Это временное явление. А вот то, что твои друзья-приятели на тебя вешают сваренного, это, браток, посложнее.
Василий повернул голову и посмотрел на следователя выжидающе. Кажется, у этого мальчика светлеет в мозгу.
– Мне кажется, что ты мне ещё не веришь? Ну что же...