В тот момент Федор не обратил внимания на подмену корня, и замечание его не смутило.
– Тема языка весьма опасна, – попытался Стрельцов поддержать разговор. – Вот так вот ввяжешься в разговор о языке и выяснишь для себя, что сам глуповат.
Человек не обратил на его реплику никакого внимания.
– Мы ведь об этом даже не задумываемся. Брякнем какое-то слово, и думаем, что сказали что-то. А на самом деле мы задействуем огромные структуры, которые привели к появлению каждого конкретного слова. Где все эти семиотические архитекторы? Где эти строители зиккуратов, благодаря которым мы отличаем мыслимое от немыслимого, объективное от иллюзий, несущественное от существующего? Только потому, что нас приучили к действию посредством языка, мы можем менять реальность или констатировать, что реальность вокруг нас изменилась. Ничего, что есть вокруг, не заслуживает того, чтобы быть предельно определенным. Поэтому воробей – это неопределенно. И, в своем пределе, вообще ничто. Просто маркер для удобства конструирования реальности, которой нет, в голове, полной иллюзий.
Федор не стал дослушивать. Он поднялся с кровати и, хватаясь за нее, направился к выходу из палаты. На какое-то мгновение он повернул голову и увидел, что воробей исчез, и сосед вместе с ним, но и это его перестало волновать в следующую же секунду. Опустошенный он приблизился к двери и поднес руку к серебряной шайбе ручки, отворяющей дверь. Что-то останавливало его. И это тягостное и мрачное ощущение, симфоничное больнице в целом, почему-то продолжало усиливаться. Словно над Федором довлело некое незаконченное дело.
«Довлело» в смысле «нависало», а не в исходном значении – «являлось достаточным». Но почему он подумал об этом?
Дрожащей рукой он схватился за ручку, преодолевая усталость и отбрасывая последние сомнения. Замок скрипнул. и вот острая боль сознания растекается по всему телу, отражаясь в каждом нерве по всей поверхности тела. С трудом он открыл глаза и нашел себя в совсем другом месте, в больничной палате с желтыми стенами, куда более грязноватой и перенаселенной, чем до этого в своих видениях.
Напротив двое играли в карты, один, постарше, с перевязанной головой, другой, молодой совсем, с гипсом на руке и на ноге. Правее гастарбайтер с разбитым лицом, слева – пустая койка, а сразу за ней паренек в одних шортах и перемотанным телом, бинтами, скрывающими ситуацию куда худшую, чем случилась с ним самим.
– О, крикун проснулся! – проговорил молодой картежник. – С тебя пузырь на по-рещему проставу накнокаешь? Буля накатим за свиданьичко.
– «О», кстати, самая древняя буква в мире, – добавил старый, вынимая из своего веера трефового вольта, – она осталась неизменной в том же виде, в каком она была принята в финикийском алфавите более тысячи лет до нашей эры! Эта буква, правда, у финикийцев обозначала другой звук, согласный, но современная «о» произошла именно от неё.
– Да ладно тебе, кандидат, голову парню морочить, вонялку защими – гаркнул перемотанный, – Вон у него поди болит все после побоев-то. Малого голимым контрабасом не закидывать, колбасеры долбанные, или Машкой зашибу! Не надо нам тут пастушатничать пока регистры не склеели!
Федор попробовал привстать или повернуться на бок, но острая боль – остаточная после битья, отдавалась по всему телу.
Старый раскрыл все брошенные ему карты и уже принялся было принимать из колоды, как старый поймал его за руку.
– Слышь, хмырь, откуда большую подушку насосал? У меня фартовый, во! – Молодой сунул под самый нос какую-то карту.
Старый хотел оправдаться, но тут же получил размашистый удар в глаз, от чего свалился с кровати.
Превозмогая боль, Федор все-таки отвернулся и от этой сцены, и от дальнобойщика в шортах. Вроде все говорили на одном языке, но он сам уже никого и ничего не понимал.
– Слышь, а буль када? – уточнил молодой.
Стрельцов приложил все усилия, чтобы сделать вид, будто не услышал. В ту же секунду он вспомнил о том, что мучило его последние минуты. С ним не было той неопределенного цвета папки, с которой он вышел из дома. Зато iSec не отобрали.
Достаточно приключений для одного дня.
Глава Д. Рассоциализация
Спустя семь дней, несмотря на то, что врачи предписали постельный режим и домашнее долечивание, Федор уже стоял перед зданием на Ленинском проспекте. Московский институт стали и сплавов, выполненный в стиле советского конструктивизма и совершенно не в тему украшенный белыми коробками кондиционеров на фасаде, ничуть не изменился за тот месяц, что Стрельцов прогуливал занятия. В лучших традициях всех административных зданий, на этом тоже висело большое полотно с лицом кандидата в президенты от партии КПЦ Игоря Петрова. Конечно же и слоган – «Освободим свободу вместе!».