Они показали водителю какое-то удостоверение, после чего у водителя проснулись модели поведения его далеких предков из Бухарского царства, и он принялся что-то объяснять, приняв подчиненную позу и начал интенсивно кивать головой, словно извиняясь за сам факт своего существования.
Другой человек, высокий, показал ему фотографию, распечатку на цветном принтере.
– Он ехал в вашем автобусе?
Водитель принялся рассматривать фотографию, а жестом одновременно подзывать контролершу.
– Не помню, не помню, – повторял он, обильно кивая головой.
Вскоре подошел и кондукторша. Повернувшись к ней, водитель переменился в лице и принял величественную, повелевающую позу, словно в один миг у него в голове перещелкнул набор ролей – социальных костюмов – которые он «одевал» перед разными людьми. И словно это уже другой человек, не напакостивший ребенок, а величественный взрослый, по отношению к которому напакостивший ребенок – кондукторша.
– Зина, – пробурчал он уверенным басом, – видела этого юношу в салоне?
Та взглянула на фото, потом зажмурилась, отерла глаза и снова взглянула.
– Нет вроде.
На фото красовалась фотография Федора Стрельцова из социальных сетей.
– Мы знаем, что он ехал в этом автобусе. Свидетели дали номер. Где он вышел? – произнес полноватый.
– Нет, не помню, – упорствовала Зина.
Тот, что в кожаной куртке, прошел вглубь салона и, вернувшись ко второму ряду сидений, указал на места рядом с теми, где сидели две женщины с чемоданами.
– Тут он ехал? – уточнил высокий.
Водитель отрицательно покачал головой.
– Когда уже поедем?! – крикнул кто-то с дальних мест.
Народ уже начал собираться и покидать автобус.
Высокий прошел дальше, Зина направилась следом за ним.
– Здесь?
– Нет, тут высокий молодой человек сидел. спал. Блондин, совсем не похож.
– А там?
– Там старушка какая-то. Я ее пожалела, даже денег не взяла. С моей матерью одного возраста.
– А на тех местах, над колесами?
– Мать с ребенком. уставшая.
– И в конце никого?
– Да в конце бомжи какие-то вроде были. не помню.
Смутно в голове у Зинаиды всплыло что-то вроде того, будто бомжи были не во множественном числе, да и вроде бы не такой уж и бомж, но она благоразумно промолчала, так как не смогла поверить, будто не запомнила пассажира – с ее-то профессиональной памятью на лица!
– Точно не видели? – уточнил снова полный человек.
– Мамой клянусь, не было его! – повторил водитель, интенсивно кивая головой.
Вся Тверская площадь представляла собой один большой палаточный лагерь. Однотипные квадратики палаток, растворенные в людской массе, сверху покрасили золотой краской. Золото – концептуальный цвет протеста. Он виднелся нынче повсюду: на транспарантах, настенных граффити «Воротилов – наш президент», на телеэкранах и листовках. Словно насмешкой при этом звучали слова оппозиционеров о том, будто страна нищая, и народу в ней живется еще хуже, чем до Дракона.
Федор неторопливо прошелся вокруг лагеря по периметру, насколько это позволял нескончаемый людской поток, движущийся по Тверской площади и помимо протестующих. На одном из входов в лагерь он замешкался, и группа оппозиционеров, раскрашенных в золоте, втолкнула его за периметр, оттеснив к одной из палаток и небольшой импровизированной сцене из алкогольной тары с настилом. На сцене стоял человек в пальто, явно не из числа протестующих.
– Так, вы, слева, не околачиваемся, – выкрикнул он группе молодых протестующих, – мы не сможем дать людям свободу и нормальную конституцию, если все будут такими индивидуалистами!
Чем-то организатор удивительно походил на Гошу из КПЦ, что приходил к нему с «младоцентрятами» на дом. Только повыше и меньше подзаборных манер.
– Подходим, подходим!
Стрельцов хотел было развернуться и направиться к выходу, как ворвавшаяся на территорию лагеря вторая порция оппозиционеров подтолкнула его еще ближе к сцене и к организатору.
Люди рангом пониже подтащили три коробки, до верху набитые желтыми куртками, на которых красовались проклеенные золотом лозунги вроде «Воротилов не гей, все геи сидят в Кремле» и «Game over». Они принялись ходить между оппозиционными группами и раздавать куртки, указывая, кто и где будет находиться, что есть и что говорить, пока носят эти куртки.
Один из подручных лет тридцати пяти прошел мимо Стрельцова, словно его не заметив, а потом через несколько секунд вернулся, пристально вгляделся в его лицо и протянул куртку с лозунгом «Мы долго молчали!».