– Кто они? – крикнула девушка в первом ряду.
– Они здесь? На площади? – уточнил парень рядом.
Стрельцов кашлянул. Скорее нарочито, чтобы голос появился, чем от холода.
– Их задача, чтобы не было Дракона. Но это первая часть. Вторая часть – чтобы не было преемника. А потом и все государство скатилось в анархию! Понимаете?
– Ура! – крикнуло существо в балахоне черного цвета с большой буквой «А» в круге.
Его поддержали приветственными возгласами как его друзья-анархисты, так и либералы, националисты, зеленые, панки, хиппи – представители всех возможных политических направлений, находившиеся на импровизированном Гайд-парке.
– Их задача в том, чтобы мы перестали существовать как государство.
– Ура!!!
Стрельцов некоторое время собирался чтобы произнести нечто ценное и важное, что он обдумывал несколько последних дней, но понял, что и тут аудитория далека от понимания истинной природы этого опасного и сложного процесса.
– Да пошли вы все нахер! – Федор кинул микрофон модератору.
Под бурные аплодисменты и крики «ура!» и «долой Дракона!» он покинул сцену и направился к своей палатке, стараясь не привлекать внимание. Свое новое место жительства он нашел быстро: возле палатки торчало «дерево» – обрубок деревянного столба, к которому крепились удлинители, запитанные от дизельного генератора. Оппозиционеры с обилием электронных устройств толпились вокруг него и заряжали свои телефоны, планшетные компьютеры, ай-секи и электронные книги.
Когда он откинул входную занавеску, сделанную из двойной синтетической ткани и сетки от комаров, ныне совершенно непригодной, он обнаружил, что его поселили с девушкой. Такой же студенткой, высокой, темненькой и достаточно привлекательной, насколько он смог разглядеть ее в темноте и под спальным мешком. Она нисколько не походила на Елену, но в данный момент это оказалось совершенно не важно. Елену надо было забыть, выкинуть из головы, стереть как файлы на жестком диске, потому что то, что мы не можем выбросить из своей жизни – это знаки, которые имеют над нами власть. И хотя Федор никогда не считал себя полностью свободным человеком, ее власть над собой он стерпеть никак не мог и не хотел. Тогда секзорцизм?
– Привет, я Федя.
– Алена. – произнесла она тихим и мелодичным голосом. – Ты из «Наблюдателя»?
Стрельцов пожал плечами так, словно хотел сказать и «да» и «нет» одновременно, но девушка правильно его поняла.
– А ты откуда?
– Друг привел. Сказал, что надо требовать честные выборы, чтобы жизнь улучшилась.
– И где он? Друг.
– Как видишь, я не хочу, чтобы он тут был.
– А он?
– А он хочет.
Федор залез внутрь, скинул куртку, распаковал свой спальник и постелил его криво и неумело, насколько мог сделать это впотьмах и давно не ходив ни в какие походы.
– Он ведь нам не помешает? – Федор улыбнулся.
– Надеюсь, что помешает. тогда от него окончательно избавлюсь!
К вечеру поднялся ветер.
На утро палаточный лагерь замело наполовину снегом, но протест не закончился. Все только начиналось.
Глава Л. Конфлюктуация
Автомобиль ехал медленно из-за того, что вся Тверская-Ямская была завалена мусором, криво припаркованными автомобилями, часть из которых сожгли протестующие, а в самом центре проезжей части особо озабоченные борцы с режимом разобрали дорожное покрытие, чтобы кидаться кусками асфальта в ОМОН.
К обеду, когда «Мерседес» застрял в пробке возле Тверского бульвара, оказалось, что полиция начала разгон несанкционированного митинга, начавшегося на отрезке между Большой Бронной и бульваром. Несмотря на то, что на улице стоял мороз, они подкатили водометы, но использовать их не решались. Зато «космонавты», бойцы ОМОНа в полимерных щитках и черной форме, прорежали людскую массу, разбивая ее на островки и группки. Тех, кто проповедовал мирный протест, они выдавливали поликарбонатными щитами на обочину, а особо буйных награждали ударами резиновой палкой по голове. В тот день буйных водилось много.
Последние дни протесты вспыхивали то тут, то там. Стихийные митинги разгоняли, но они возникали снова – в другом месте, но с теми же участниками. Чем ближе становился день президентских выборов, тем ожесточеннее выступали протестующие, нетерпимее становились их речи, а количество недовольных, принявших участие в протесте, буквально за две недели возросло с нескольких тысяч до четверти миллиона.