- Может, его одного на одного поменяем, а, Мак? Прижми его там крепче.
- Может, тебя – на него? - Посмеялись.
Я ограничивался в движениях, потому как не желал касаться ничего, дабы не подхватить какой - нибудь заразы. От Главного, заметил я, несло не менее, а может и более, как и от остальных тонким разящим запахом перепревшего, съедаемого бактериями пота, отсиженных мест.
- Да, бля, захлопнулась мышедралка! - вспомнил кто-то.
- Послушай меня, - сказал чей-то голос издалека, обращаясь к соседу. Там возник спор, которого смысл я не помню.
- Скучно. - Сказалось оттуда же, спустя, далеко, когда спор окончился.
- Хорошо в гостях, кому дома скучно.
- Это точно.
- Саха, скажи что – нибудь смешное.
- Шкода слова псувати... Треба шоб на органы не пошмотковалы. О, це буде весело.
На том снова все затихло. Синяя дымка любовно плавала в подвале, начиная понимать, что о ней вспомнили.
Мне стало холодно. Мороз дрался по всему телу. Внезапный. Будто меня минуту назад окунули в бочку с ледяной водой, и я не мог обсохнуть. Я чувствовал необходимость подняться и хорошенько поработать мышцами, разогнать кровь. Но как мне сейчас встать?
В голову пришла идея, что если бы ребята с миром меня отпустили, я непременно уточнил бы там, наверху, на счет определенных сроков обмена пленными. Смысл им держать меня тут? Я воин, и тоже не мух давлю, а здесь, глядишь, найдут пользу от меня.
- Что ты там все бормочешь?- Обратился Главный ко мне.
- Ничего, - ответил я, плотнее прикрывая рот.
"От этой гари, действительно, можно набредить неизвестно что. – Думал я. - В какую сторону фантазия потащит? Мысли повываливаются наружу. Хуже будет. Раззадорю, разорвут - и участь Барахтина... Молчи и словом, и делом, и словом, и мыслями".
И тогда я впал в некое спасительное полудремное состояние. Крепче сжав зубы, постепенно отдался ему.
- Так за что ты, сука, воюешь? - прозвучало в дымке. - Слышь, мышь!
Я ощутил острый больной тычок в щиколотку. Откуда он?
Но обращение точно ко мне. Открыл глаза. Сосед мой, Главный, кажется, подремывал.
- Что? - переспросил я на всякий случай, обращая внимание на качество сво-его голоса.
Ни зги не видать. Худые конечности, выделяющиеся изредка шевелящиеся ступни – вот все. Лица жует восставшая с чего-то пыль дна подвала.
- Не понял? - Юношеским баритоном кто-то отметил.
- За идею держит бой.
- За какую на х.. идею? Мы тут за нее.
- Ты тут за нее.
- А ну-к…
Этот спор снова между теми, кто спорил недавно.
- Мызник, местный огород защищает. – Внимание вернулось ко мне.
Защуршало, зашепталось, задышало в темноте.
- Эх, сдохнем...
- Так шо, балакать будем, чи рыдать?
- БалЯкать не будем.
Из темноты снова вынырнули пара матово, цвета давленых ягод, горящих, грозящих, знакомых мне глаз, ушли назад.
Я вгляделся в лежащую фигуру моего единственного защитника, - "доброго Главного". И только теперь разглядел на его плечах сержантские погоны.
«Младший сержант».
В среде пленных поднялась какая-то возня. Меня поднапрягло это.
Я огляделся, провел рукой вокруг, пока никто не наблюдал за мной, - нет хоть чего-то, хоть какой-нибудь железячки, камня, палки, способствовавших бы мне в защиту, если что. Заодно мне удалось ловко переместиться, чтобы сменить затекшую позу, поразмяться.
- Ты не рыпайся. Нож у меня. – Услыхал я от сержанта, не открывавшего глаза. - Сиди, чтобы я не вставал. Нога у меня повреждена. Говорить, много не стану. За зеленку спасибо, конечно, передай своим. А то, может быть, и сдал уже концы. – Только на последнем предложении он разлепил веки, удостоив меня взглядом. Я не видел точно, но чувствовал его. Покряхтел, переваливаясь на бок, отвернулся от меня.
- Вот, ребятам – продолжил он глухо в сторону, - можешь объяснить: за что воюете, за что лезете на нашу землю?
Я невольно хохотнул. Кроме Главного, кажется, этого никто не услышал. А он
пропустил это мимо ушей.
- Тебя как зовут, кстати? – сержант приподнял голову, не глядя на меня, а обращаясь, будто к соседу.
Подумав, я назвал имя.
- Так тезка твой среди нас.
«Мне, какое дело?»
Командир продолжил, укладывая голову, и тем голос его вновь стал тяжел, туг:
- В 41- ом украинцы поднялись с русскими на войну, защищать страну, а в 14 - ом русские, что сделали?
Я молчал. «Лучше молчать».
Услышал, как кто-то напевал:
" Городок провинциальный, летняя жара.
На площадке танцевальной музыка с утра.
Рио - рита, рио-рита - вертится фокстрот.