Дышать было трудно, между ног – мокро, и, оттолкнув его, я побежала в ванную.
А когда вернулась, то едва не сгорела от стыда и унижения.
В спальне Колька был уже не один. Его окружала толпа приятелей, и они что-то смотрели. Судя по звукам – именно то, что только что здесь произошло.
Услышав мои шаги, они повернулись и уставились на меня, голую и растерянную.
– Янка, а ты, оказывается, горячая штучка! – заржал один из них. – Я обкончался, пока наблюдал за вами. Не хочешь повторить со мной? – и начал демонстративно расстегивать рубашку.
– Придурок! – выкрикнула я и, едва сдерживая рыдания, бросилась к своим вещам. Слава богу, эти уроды мне не мешали.
– А со мной? – высунулся еще один с камерой в руках. – Закрепить, так сказать, навыки. Можем и видеоурок поставить, – он включил воспроизведение и повернул камеру ко мне.
Застыв на месте и прижимая вещи к груди, я смотрела как Колька меня трахает. Судя по ракурсу, камера стояла где-то в шкафу.
Щеки пылали, будто меня поджаривали на костре. Это и был костер. Стыда. Дрожа от негодования я протянула руку за камерой.
– А ну сотри, – как могла грозно, потребовала я.
– Отсосешь, сотру, – осклабился козел.
– Сам себе отсосешь!
Я торопливо натянула одежду и, чтобы не разрыдаться на глазах у этих уродов, вылетела из квартиры. Только бы оказаться от них подальше. От пережитого унижения, от мерзких рож. И винить некого. Сама пошла.
Меня никто не удерживал, только в спину летело унизительное ржание.
Перед глазами все плыло, голова пылала, а мысли путались. Я не помню, как выбежала из подъезда, как поймала такси. В голове была лишь одна мысль: «только не домой». Даже не помню, как позвонила Натке. Только на может выслушать и посочувствовать, Милка же засмеет, да еще и скажет: «Я же говорила».
Натка встретила меня у своего дома. Видимо, тоже сбежала с выпускного, и, обняв за плечи, повела к себе. А я рыдала у нее на груди.
– Так рано? – удивленно встретила нас Наткина мама. – Яночка, что случилось?
Мне хватило только на то, чтобы поздороваться и что-то невнятно пробормотать.
– Мамочка, она каблук сломала и ударилась ногой. Вот и расстроилась, – ответила Натка, поспешно уводя меня в свою комнату. – Давай, рассказывай, – она усадила меня кровать и сама села рядом.
И я начала говорить. Слова лились вместе со слезами, и иногда их заглушали рыдания.
Когда я наконец выговорилась, Натка ушла и вернулась с горячим чаем.
– На этих уродов надо написать заявление, – вкладывая чашку мне в ладони, сказала она.
– Нет! – выпалила я. – К тому же, на что я буду писать заявление. Совершеннолетняя, пошла сама, – не удалось сдержать судорожное всхлипывание. – А на то, что дура, закон не распространяется. Говорила же мне Милка, – слезы снова покатились ручьями.
– Ты не давала разрешения на съемку, – возразила Натка. – Они нарушили твое личное пространство. А это уже наказуемо. Они должны за это ответить. Кто знает, со сколькими еще девушками поступили так же.
– Н-нет, – замотала я головой. – Разбирательство, шумиха. Все станет известно. Родители. Я этого не переживу, – пыталась вытереть слезы, но они продолжали литься, будто кто-то не закрыл кран.
– Тогда, – Натка достала бумажный платок и вытерла мокрые дорожки на моих щеках. – Выкинь из головы все, что произошло. Забудь, словно этого и не было. У тебя начинается новая жизнь, и в ней ты уже не встретишься с этим уродом.
– В другой раз, у меня все будет по другому. Больше не буду связываться со всякими кретинами, – все еще всхлипывая, ответила я.
– Конечно, – подтвердила Натка. – Нормальных парней намного больше. Давай, вытирай слезы, – протянула мне упаковку платков.
Постепенно я успокоилась, умылась, чтобы родители не заметили моего покрасневшего лица, и снова накрасилась из косметички Натки.
– Ну, я пойду? – шмыгнула носом.
– Не раскисай. Если что, звони, – подруга поцеловала меня в еще красную щеку.
Я жила не очень далеко от нее, вполне модно добраться пешком, заодно и кожу остужу. Я шла, стараясь дышать глубоко и успокоиться. В сумке булькнул сообщением телефон, но я решила посмотреть дома.